Никольский храм

ГЛАВА 1: Штурмовики

Его так и не смогли убить.

Израненный, почерневший, обожженный – он все еще стоял. И небо лежало на искореженных его плечах.

Снег уже сошел, и, повинуясь апрелю, из-под камней, из-под осколков, из-под покореженных траков мертвой техники там и сям показывалась зелень. Словно знак – эта земля еще не убита; исковерканная, измученная, она еще жива.

(Дневник Автора)

Крепкий мужчина в видавшем виды камуфляже и балаклаве, закатанной так, чтобы не прикрывала лицо, а казалась обычной лыжной шапочкой, одним движением сдвинул за спину АКС на коротком ремешке, и, не особо скрываясь, отступил от окна в глубь тёмной комнаты. Под берцами тихо похрустывали осколки стёкол и кирпичный щебень, выбитый из стен пулями.

— Что там, Серый[1]? – спросили у него из темноты.

— А что там должно быть? – ответил вопросом на вопрос боец с позывным Серый. – Укропа на север гонят, от нас до них километра полтора по застройке будет…

В голосе Серого слышалась досада.

Из темноты появился ещё один боец, высокий, кряжистый, чем-то похожий на былинного богатыря кисти Васнецова. Образ дополняла спутанная борода, которую он иногда поглаживал здоровенной ручищей:

— Во-первых, ДРГ[2] ещё никто не отменял, — заметил он. – Этой пакости на той стороне как грязи, а бороться с ними, сам понимаешь, сложно…

— Любишь ты, Шатун, долгие рассуждения, — проворчал Серый. – С крысами вон тоже бороться сложно, а наш Запал как-то справляется.

Запалом звали серого кота, жившего в базовом расположении их штурмового батальона. Подобрали его три месяца назад худым, замёрзшим котёнком размером с ладонь Шатуна. Едва отогревшись, кошачий кроха притащил своему спасителю – Серому – огромную крысу и с тех пор исправно «защищал тылы подразделения» от маленьких, но вредных мародёров. Крыс Запал убивал, но не ел – любимца подразделения и так кормили до отвала. Но на его охотничьих способностях это не сказывалось, хотя абрисом своим Запал всё больше приближался к идеальной форме мехового шара. Надо было видеть, как светлели лица бойцов, когда Его Кошачье Величество вспрыгивал кому-нибудь на колени и подставлял морду под ладонь, напрашиваясь на ласку. Едва ли не в очередь становились, кому с Запалом спать. А уж остатков от солдатских обедов и ужинов коту доставалось в избытке.

— …а, во-вторых, думаешь, я не понимаю, чего ты ерепенишься? – закончил Шатун.

— С каких это пор, командир, ты у нас телепатом заделался? – зло спросил Серый. – Может, на «Битву экстрасенсов» пойдёшь, раз такое дело?

— Может, и пойду, — степенно кивнул Шатун. – Как укропа добьём. Разгоню там их всех, дармоедов. Знаешь же, как наш батюшка Андрей их любит?

Отец Андрей был батальонным священником. Как-то раз он увидел, что один из бойцов, Дрёма, смотрит “Битву экстрасенсов”на PSP, и целую лекцию прочитал об оккультизме. Благо, за примерами далеко ходить не надо было: вон они, примеры, по ту сторону ЛБС, бегают, свастиками да “вольфсанхелями” обколотые. А с чего всё начиналось? Украина среди стран бывшего СССР была чемпионом по этой чертовщине – отсюда выползли и Кашпировский, и Чумак, и знаменитое «Белое братство». С чем только ни заигрывали на обоих берегах Днепра. Вот и доигрались…

Вспомнив Дрёму, Шатун замолк. Серый тоже не спешил нарушать тишину: Дрёма погиб двумя днями раньше, прикрывая выход мирных[ жителей из подвалов Дома культуры. Сам Дом культуры смутно виднелся в сумерках позади Никольского храма, который в свою очередь был прекрасно различим из того окна, от которого отошёл Серый. Погиб, прикрывая собой женщин, детей и стариков, по которым нацисты открыли огонь, едва поняли, что их заложников освободили. Где-то под Калугой ждали солдата жена и двое пацанов. 

Минута молчания тянулась недолго. Серый, кашлянув, спросил:

— Шатун, можно мне подымить? Уши в трубочку сворачиваются уже. Срисовать нас тут всё равно некому, да и я аккуратно…

— Дыми уж, куряга, — махнул рукой боец с позывным Шатун. – Но огонёк прикрывай, бдительность терять не стоит. С теплака враз срисуют.

Серый что-то проворчал и принялся прикуривать, предварительно присев на корточки, чтобы стать ещё незаметнее.

— Так что, по-твоему, я думаю, командир? – спросил он, с удовольствием затягиваясь. Сигарету боец держал так ловко, что огонька даже вблизи заметно не было.

— Ежу понятно, злишься, что тебя в тыл засунули, — ответил Шатун, тоже присев на корточки. Курить он не собирался, присел просто за компанию. – Но, во-первых, это всё равно боевое задание: если на ту сторону просочится, что тут будет завтра, укроп задницу на свастику раздерёт, но нагадит.

— Да что тут может просочиться? – удивился Серый. – Через серую зону?

— Что угодно, — проворчал Шатун. – Нас тут хоть и принимают как родных, но среди местных есть те, кто нам не рад. Те, кто к укропам присоседился, пока они тут барагозили. Наш приход им всю малину обломал. А уж как весточку на ту сторону послать тысяча способов есть. Рано булки расслаблять…

— Я думаю, — рассудительно заметил третий боец, которого до этого скрывала царящая в комнате темнота, — что не будут они на мелочи размениваться. Жахнут артой, и всех делов… Сам видел, что с храмом сделали, ироды.

Боец был худой, настолько худой, что в темноте его глаза казались провалившимися внутрь черепа. За свою худобу он получил удивительно точно описывающий его позывной Толстый, который потом изменился на Толстой, хотя склонности к написанию эпических романов у бывшего уроженца Донецка, двадцать лет проработавшего на Кузбассе, пока не наблюдалось. Толстый тоже присел на корточки и вопросительно покосился на Серого. Тот немедленно протянул ему открытый портсигар с крупной вмятиной на крышке.

— Сейчас уже не тот у них расклад, чтобы направо-налево снарядами разбрасываться, — ответил Шатун, глядя на подкуривающего Толстого. – Хотя могут, с них станется. Ну, да все под Богом ходим. А ДРГ заслать им проще будет: передок рыхлый, в тылу ещё с десяток очагов сопротивления недодавленных…

Из заоконных сумерек, словно специально чтобы подтвердить слова Шатуна, донеслась длинная очередь. Стреляли вдалеке, но из чего-то крупнокалиберного. Впрочем, Шатун сразу определил, из чего:

— Слышишь? Браунинг работает, крупнокалиберный. А ты говоришь, безопасно…

— Так, может, трофейный, — пожал плечами Седой. – У Мохнатого вроде был такой, они его с Хамви сняли…

— И что, решили на ночь глядя выпустить остатки боекомплекта? – ехидно поинтересовался Шатун. – Скорее всего опять джихадомобиль прорвался. Может, и по нашу душу… ну, не по нашу, конечно, а по отца у Иоанна…?????

* * *

Апрель 2022 года. Спецоперация, начавшаяся в феврале, только набирала силу, приноравливалась к местности, училась, как удобнее уничтожать заполонившую эту землю чуму. В подземельях «Азовстали» еще прятались, как крысы, нацисты из «Азова», рассылая из-под земли сначала злобные, а после все чаще жалобные вопли о помощи. Российская армия, ЧВК «Вагнер» и ополчение республик Донбасса шли плечом к плечу, наглядно доказывая, кто тут оккупанты, а кто настоящие воины, идущие освобождать свою землю.

Быстро доказали.

Быстро, но не легко.

Наши штурмовые группы, ворвавшиеся в Попасную, оказались в окружении, но продолжали сражаться, очищая от нацистской мерзости дом за домом, переулок за переулком. Месяц они не просто держались в окружении, они наступали – феномен в истории войн почти невиданный! Не три дня, не десять – месяц! Дом за домом, квартал за кварталом. ВСУ тогда, в самом начале СВО, были еще свежи, нашим бойцам противостояли лучшие части укровермахта, натасканные западными инструкторами, отлично мотивированные, вооруженные лучшими образцами оружия – и западного, и того, что сохранилось на советских еще складах. Советское, к слову, нередко оказывалось эффективнее поделок сумрачных НАТОвских «гениев». Но самым важным была, конечно, вбитая в укровояк уверенность, что Россия – колосс на глиняных ногах, поднажми – упадет. И они – нажимали. Кого-то притянули шальные деньги (их тогда еще платили), кому-то просто нравилось стрелять. Они хохотали: «русня» влезла в мышеловку, вот мы их сейчас…Казалось, нажми тогда противник чуть сильнее — и наша оборона рухнет, как карточный домик. Но нет — домик оказался не карточным, а железным и устоял. И не просто устоял — двинулся вперед, спокойно и уверенно, с полным осознанием своей правоты и силы. 

(Дневник Автора)

— Вот же собака… — было видно, что боец с позывным Шумахер хотел высказаться покрепче. Но с недавних пор в их штурмовой группе — и не только в их, а и в некоторых других — на мат бойцы наложили самозапрет. Почему? Да потому, что их враги матерятся, как бесы. Они матом разговаривают в прямом эфире не стесняясь. Вот и сдерживают бойцы крепкое словцо, хотя иногда с трудом. 

Взять, к примеру, Серого – штурмовика из пятёрки Шатуна. Уж как он мог загнуть в три этажа — любой боцман позавидует. А теперь крепкое словцо у него вырывается лишь в самых исключительных случаях. А ведь не мальчик, у него за плечами столько грязи, боли и крови — на троих хватит. Парню чуть больше возраста Христа, а уже весь седой, отсюда и позывной: раньше он был русым, и его седина по цвету похожа на шерсть волка. Раньше… не так давно, кстати. В феврале. А потом зашёл в один дом…

Богатый дом был, двухэтажный. Большая семья жила. Муж и жена – врачи, четверо детей, престарелые родители жены…Двор у них так располагался, что из ворот вся улица видна была – хорошая позиция. Во дворе дома нацисты поставили «Рапиру[3]». Долго она мешала нашим бойцам. Наконец, две пятёрки – Шатуна и Торопыги – зашли во фланг и тыл этой позиции. В коротком бою пушка была уничтожена вместе с расчётом. Дом штурмовики тоже обыскали на предмет обнаружения скрывающихся недобитков. Серому достался подвал…

Вся семья была там. Перед смертью их пытали – всех, включая детей и стариков. Зная нрав бандеровцев, Шумахер даже не хотел себе представить, как это было. Ему повезло – он этого не видел. А Серый видел и за ночь из русого стал седым. Серым.

Сейчас Шумахер стоял в сужающемся проходе между домами, удерживая за заломленную руку бандеровца. Рожа нациста была в грязи: он пытался сбежать через этот узкий проход, споткнулся и упал лицом прямо в месиво из грязи и подтаявшего снега. Шумахер за шкирку поднял его и поставил на ноги, а потом заломал руку мерзавца, когда тот попытался снизу вверх ткнуть его в живот каким-то «пёрышком» — каким именно, Шумахер в сумерках не рассмотрел. Лезвие царапнуло пряжку отцовского армейского ремня, выскользнуло из потной ладони нациста и улетело куда-то под забор.

Повезло? Может, и так. А может, это не просто везение: ремень ему отец подарил. Он был с ним в ГСВГ4 в девяносто первом, когда наших солдат долго не могли вывести с территории ГДР, а когда вывели, на полгода оставили в полевых лагерях, где не было ни питания, ни обогрева, ни чистой воды… вроде мирное время, если не считать разгоревшихся в бывших республиках СССР военных конфликтов, а всё равно – как война.

У солдат часто бывают талисманы. Как правило, какие-то вещи, связанные с домом, с родными. У Шумахера вот таким талисманом стал отцовский ремень. Славка (так звали Шумахера по паспорту, Вячеслав) верил, что, пока тот на нём, ни пуля его не возьмёт, ни осколок. А тут, выходит, пряжка его живот спасла от предательского удара… не зря, выходит, верил…

— Далеко собрался, болезный? – поинтересовался он у пленного. – Ты не спеши, мы с тобой сперва поговорим по душам, а там видно будет… сам пойдёшь, или тебя ряхой об забор приголубить?

— Сам пойду, — пленный сплюнул, и Шумахер простил ему эту вольность – небось, при падении в рот боевика набилось грязи, пусть плюёт, от нас не убудет. Пятясь задом и не ослабляя захвата, он поволок пленника к выходу из каменного тоннеля.

Ещё не выйдя на простор, Шумахер услышал голос своего командира пятёрки Пионера. Пионер, шестидесятидвухлетний отставник, был из Нового Айдара и, конечно, участвовал в его освобождении. Там позывной и заработал, когда показал, где его в пионеры принимали. Тогда Пионер был ещё рядовым, это потом он стал командиром пятёрки уже здесь, в Попасной.

— Молодцы, красавцы, — по тону командира было понятно, что те, к кому он обращался, не молодцы и не красавцы от слова “совсем”. – Шесть человек заехало, пятерых завалили, один удрал… орлы! Трудно было хоть одного живым взять?

— За беглым вроде Шумахер подорвал, — проворчал Хома, ровесник Пионера.

— Догонит он его, как же, — усомнился Пионер. – Тут чёрт ногу сломит, в этом частном секторе…

— А вот и догнал! – бодро заявил Шумахер, выходя к захваченной бойцами «техничке» — джипу «Тойота» с крупнокалиберным американским пулемётом, съехавшему в неглубокий кювет после того, как ещё один боец пятёрки с позывным Хокай всадил пулю в водителя. Стоявший за пулемётом боевик успел дать короткую очередь в белый свет как в копеечку, а потом ДРГ попыталась «сделать ноги», но, как видно, тщетно. – Гляди, какой кабанчик!

— Же… тьфу, Хома, ну-ка, подсвети, — скомандовал Пионер. Хома включил фонарик. Вообще-то, ими пользовались редко, полагаясь на ночное зрение и слух – во-первых, чтобы не демаскировать себя, во-вторых, потому, что батарей было мало, а расходовались они быстро, тыл не успевал подгонять по «дороге жизни». Со снабжением было туго: к юго-западу от «дороги жизни» лежало село Богуславское, в котором нацисты сделали мощный укрепрайон с позициями артиллерии, танков и миномётов. Дорога у них была как на ладони, так что штурмовики сражались, почитай, в полуокружении. Шумахер усмехнулся про себя: наступать в окружении – так только русский солдат умеет! Русский… неважно, какой национальности. Как говорил светлой памяти генерал Маргелов, «для врагов все мы русские».

Так что со снабжением было… ну, так себе. Не то, что у бандеровцев – тех НАТО снабжало всем, вплоть до, пардон, туалетной бумаги. И бумага — ладно, а вот то, что у нацистов были тепловизоры в товарных количествах – это, конечно, не радовало. У наших “теплаки” ценились на вес золота, что отечественные, изредка приходившие по «дороге жизни», что трофейные.

Хома тем временем включил фонарик. В его тусклом свете Шумахер впервые разглядел того, кто пытался его убить – обыкновенный дядька, худой, как жердь, жилистый, с залысинами на круглой шишковатой голове. Губы недонациста тряслись, из носа и, кажется, из глаз текло. “Тьфу! — сплюнул про себя Шумахер. — Вояка… смотреть противно!”

— А чё он грязный такой? – спросил Пионер. – Что, не поваляешь — не поешь? Не мог чистым привести?

— Споткнулся он, — нехотя ответил Шумахер. – Упал, а там грязюка…

— И так восемь раз подряд? – хитро прищурился Пионер. – Знаем мы ваше «споткнулся», небось, сам его в грязь мордой тыкал?

— Да ни Боже мой! – поспешил откреститься от обвинений Шумахер. – Я что, зверь? Руку заломал только, он сам пошёл, сознательный…

— Некому берёзу заломати, — фальшиво напел Пионер, подходя к пленнику. – Некому в милицию отдати… ну, рассказывай, орёл.

— Что рассказывать? – не понял пленный. Он даже не сразу понял, что Пионер обращается именно к нему.

— Как что? – удивился Пионер. – Имя, звание…

— Дима, — ответил пленный. – Э, в смысле, рядовой Дмитрий Горбачёв. Позывной «Меченый».

— Уже хорошо, однофамилец генсека, — кивнул Пионер. – Какова была задача вашей ДРГ?

— Чего? – захлопал глазами пленник.

— На кой х…ляд вы попёрлись в наш тыл на ночь глядя? – перевёл Пионер.

— Так это… не знаю я… — потупился пленный. – Я человек маленький…

— Маленький он, вы посмотрите… — фыркнул Пионер. – Такую жердь на огороде вместо пугала воткнуть, ни одна ворона не подлетит.

Он достал из ножен трофейную финку с эбонитовой рукоятью и задумчиво повертел её в свете фонаря Хомы:

— Что там ваша пропаганда говорит про нас? – спросил он. – Орки, дикари, орда? Туфта это всё, конечно, но знаешь, говорят, ежели человека постоянно называть свиньёй, он захрюкает. Я вот человек мирный, незлой… был. А потом сюда приехал. Из клуба у Никольского храма заложников выводил на днях, а твои… — Пионер нахмурился, вспоминая слово, — побратымы по ним стреляли – по женщинам, детям, старикам… Такая картина даже из кота Леопольда тигра сделает безо всякого озверина. Так что колись давай, ссы… кхм, чучело, пока я тебя этой финочкой резать не стал, морда бандеровская…

Говорил командир беззлобно, тихо, но что-то в его голосе было такое, отчего у пленного Димы затряслись не только губы, но и поджилки.

— Задач было две, — сбиваясь, затараторил он. – Во-первых, разведать территорию Никольского храма. У нас ходят слухи, что там сохранились какие-то фрески…

— И чем вам фрески не угодили? – удивился Пионер.

— Ваши бойцы могут посчитать это за чудо, — объяснил пленный. – Командование хочет убедиться, что история с фресками – не байка. А второй задачей было найти и уничтожить группу гражданских лиц, в которую входит отец Иоанн…

ГЛАВА 2: ГОСТЬ ИЗ МОСКВЫ

С «большой землей» Попасную связывала лишь «дорога жизни». Потом я увижу что-то подобное под Бахмутом: вздыбленная искореженная земля, напичканная металлом, изуродованная сплошными воронками. Кто сказал, что снаряд дважды в одну воронку не прилетает? Тот, кто не видел настоящей плотности огня.

Сюда летело все и почти непрерывно. В двух километрах от дороги на Попасную – рукой подать – село Богуславское. Нацисты превратили его в узел обороны, оборудовав позиции минометов, гаубиц, танков – дорога была видна из Богуславского как на ладони и простреливалась на всем протяжении. Наши машины шли ночью, с погашенными фарами, но – тепловизоров никто не отменял, снабжали ВСУ всем западным «миром», так что темнота, хотя и помогала, спасением не была. Кто первым назвал эту дорогу Дорогой жизни, уже никто не помнил, да и какая разница. Может, и не стоит сравнивать эту трассу с той, ленинградской: тогда, восемьдесят лет назад, для шедших через Ладогу грузовиков хотя бы ночью опасность снижалась. Здесь – нет. Били круглосуточно и безостановочно. Но там, в Попасной, ждали наши…Ждали боеприпасов, медикаментов, да просто еды!

Дорога жизни.

Тонкая ниточка, от которой зависело так много. 

Дорога, политая кровью, трасса, на которую молиться впору. И какая разница, что под ногами не лед, как там, на Ладоге, а мерзлая земля в комьях грязи, рытвинах и ухабах. Все равно — Дорога жизни.

Вот только противник нынче другой. Там, под Ленинградом, сегодняшние противники сидели рядом в одном окопе, ели из одного котелка, укрывались шинелью, лежа рядом. Могли ли они думать, что спустя восемь десятков лет их внуки будут смотреть друг на друга сквозь прицел? Что сказали бы своим непутевым потомкам?

Кто в силах дать ответ на эти вопросы? Разве только Тот, Кто смотрит на них с высоты…

Но так же, как тогда, в сороковые мы знали, что правда на нашей стороне. Поэтому шаг за шагом упорно и упрямо шли вперед. Шли Дорогой жизни.

Богуславское освободили на пятьдесят второй день Спецоперации бойцы сто четвертого мотострелкового полка армии России. Но даже в конце апреля, когда зубы нацистской гадины были уже основательно повыбиты, здесь еще можно было угодить под удар дальнобойной артиллерии.

(Дневник Автора)

— Здесь – последнее безопасное место, — сказал наш провожатый с позывным Мамай. Родом он был из Волгограда, а по происхождению – из донских казаков. Привалившись к крылу армейского «Урала», Мамай пыхтел крымской сигаретой, по привычке прикрывая её рукой так, что огонька не было видно. Для “теплаков” такое прикрытие бессмысленно, но до противника здесь было чуть больше трёх километров, и тепловизоры на таком расстоянии не брали.

Я ехал в Попасную. Там уже была моя команда, отсняла материал, а теперь мне нужно туда – не только для того, чтобы увидеть всё своими глазами. У меня была ещё одна цель, можно даже сказать, миссия.

Вокруг темнота. У машин горели только габаритные огни, но, когда мы выедем, погаснут и они. По «дороге жизни» будем идти в кромешной тьме, благо погода выдалась пасмурная, даже звёзды не будут освещать нам путь. Вести машину, да ещё и на большой скорости, чтобы скорее проскочить опасный участок, может только водитель-ас, но даже такая сверхрискованная езда не гарантирует того, что по нам не ударят. На «дороге жизни» есть участок, по которому из Богуславского работают танки нацистов. Две-три машины, танки или БМП у них всегда на дежурстве, и, если нас заметят, останется уповать только на скорость и милость Божью.

Больше даже на милость Божью… если нас заметят, огнём танков всё не кончится: когда мы прорвёмся на сортировку, по нам ударят дальнобойные орудия. Раньше было хуже, но сейчас позиции миномётов в Богуславском почти зачистила наша артиллерия. Зато остались более дальнобойные системы – Мста-Б и американские «Топоры». Может, ещё что-то, бойцы говорили, что летели с той стороны и французские, и немецкие снаряды. Из РСЗО по нам, конечно, бить не станут – с боеприпасами, со слов того же Мамая, у них сейчас похуже стало, ради одинокого “Урала” с УАЗиком сопровождения они ракеты тратить не будут, а вот из гаубиц приголубят, к гадалке не ходи…

— Безопасное, — фыркнул сопровождающий нас боец с пугающим позывным Могила. Сам он считал свой позывной счастливым – уже три ранения, и все три раза легкие, хотя каждый раз всё могло закончиться плохо. Сначала в него в упор пальнул бандеровец на штурме, пуля навылет прошла плечо, даже связки не задев. Второй раз беспилотник сбросил на него гранату, прямо в окоп, но та, срикошетив от каски, улетела за бруствер и там взорвалась. Третий раз он промахнулся магазином мимо сброса, нагнулся, чтобы поднять – и словно плетью по спине огрели: очередь из пулемёта прошла, зацепило, конечно, но не нагнись он – конец. — Какое оно, нафиг, безопасное? Скажи ещё, что беспилотники здесь не летают… да и арта порой прохаживается.

— Летают, — согласился Мамай. – И арта бьёт, ежели срисуют кого-то. А раньше и для профилактики два-три раза за ночь постреливали. Теперь редко, снаряды они берегут, шелудивые…

Он затянулся и добавил:

— Но на дороге другой разговор. Там они стреляют, будь здоров. Хорошо ещё, что миномётчиков и агээсников отогнали, раньше от них житья не было.

— Да уж, АГС с тепловизором – та ещё заноза в жо… кхм, — согласился Могила. – Броняшке-то от них ничего, не пробьёт ВОГ даже мотолыгу или БРДМ, а водилам доставалось. Но для броняшки у них ПТУРсы были, да и скорость у танка или БМП не та, чтобы быстро проскочить, тут и на танк можно нарваться.

— А почему бы это Богуславское не зачистить? – спросил я. – Ну, артиллерией там или авиацией…

— Ага, — беззлобно, но со скепсисом, ответил Мамай. – Слыхал я, что у вас там на гражданке каждый второй думает, что умнее, о нашем ??????Генштабе. Я ж не совсем сиволапый, тоже в интернет захожу… ну, не сам, положим, мне внучка показывает, любопытная она у меня, даром, что третий класс. Тоже вот вопросы задаёт…

Он ещё раз затянулся и, сплюнув, заскорузлыми пальцами, потемневшими от въевшегося мазута, загасил огонёк сигареты, докуренной почти до фильтра:

— Бросать надо, Могила прав. Курильщик – мишень, которая ещё и сама себя подсвечивает. Могила вон бросил, а я всё никак… В Богуславке у них полноценный укреп, капониры из бетона под два метра. Чуть наши огонь открывают – они ноги в руки и туда. А капониру-то что сделаешь? Тут даже Малка не поможет, надо либо линкоровский калибр… либо просто «Калибр»…

— Либо ФАБ, — добавил Могила, подтягивая ремешки разгрузки. Я тогда не привык ещё ко всей этой амуниции, и его действия казались мне какими-то сакральными, наполненными неизвестным таинственным смыслом. – Но тут загвоздка другая. У них все их ДОТы прямо посреди жилой застройки. И жителей они из домов не выпускают, прикрываются ими, как щитом.

— Как здесь, в Попасной, — добавил Мамай. Могила кивнул.

— Ага. Ну сам посуди, какой здесь ФАБ? Какой «Калибр»? Мы и арту применяем ну очень ограничено, только на контрах с их артой по данным АИР[5]. Вот и долбим Богуславку второй месяц, почитай; хорошо хоть, предполье зачистили…но беспилотники летают.

— Дались тебе эти беспилотники, — кашлянул Мамай. – Ночь на дворе. И, кстати, светать уже скоро будет. Выдвигаться пора.

* * *

Попасная встретила меня тишиной. Да, откуда-то доносилась канонада, на севере шли бои, и на окраинах гул артиллерии был слышнее. И все-таки здесь царило безмолвие. Мертвое безмолвие мертвого города. 

Наверное, если бы его превратили в щебень, было бы не так страшно – развалины и развалины. Но изуродованные – язык не поворачивается сказать «уцелевшие» — дома высились искореженными скелетами. Почерневшими от огня или «всего лишь» разбитыми – где-то торчала одна стена, где-то три, где-то вздымался почти целый дом, только окна выбиты да крыши нет… Почти целый.

А ведь когда-то это был город. Город, в котором действовали вагоноремонтный и стекольный заводы, пищекомбинат, локомотивное депо. Город, в котором ходили трамваи, врачи лечили, учителя учили, и люди жили спокойно, без опаски и без оглядки. Город, в котором была — жизнь.

Сколько от нее здесь осталось? Скольким удалось спастись под волнами пламени, бомбежек и пуль? Сотне, двум, трем сотням жителей? Есть ли сейчас здесь хоть кто-то, кроме каркающих с неба ворон, вестников смерти? Уцелела ли хоть одна живая травинка? Теплится ли еще жизнь?

Как тихо — ни звука, ни движения. Изредка прогрохочет по развороченной улице накрытая для защиты от вражеских прилетов «мангалом» боевая машина или промелькнет разведгруппа, осматривающая руину за руиной – не просочилась ли вражеская ДРГ, пробирающаяся в наш тыл. И снова – никого.

Ни птицы, ни кошки, ни даже крысы. Не говоря уж о людях.

(Дневник Автора)

Остановив «Урал» у того, что недавно было заправкой – крыша, ранее накрывавшая заправочную площадку, изогнулась, как японский бумажный журавлик-«оригами», заправочные колонки валялись возле изрешеченных пулями и осколками ржавых цистерн, в которых когда-то было топливо, а от будки заправщика осталась груда щебня, уже зарастающая чахлым бурьяном.

 Мамай махнул рукой, мол, выходим и, не дожидаясь моей реакции, выбрался из кабины, тихо кряхтя. Я тоже выбрался наружу – очень хотелось размять затекшие от напряжения мышцы…

Мы молчали всю дорогу, словно в далёкой, но всё-таки слишком близкой Богуславке могли нас услышать. Дорога была напряжённой; только сейчас я почувствовал, как болят мышцы челюстей – всю дорогу я плотно сжимал зубы. Болели и сжатые до белизны на костяшках кулаки, и поднятые плечи, да и всё тело тоже ныло от напряжения. Может быть, где-то существуют люди, способные спокойно ходить под обстрелом, но я таких не встречал и сам к таким не отношусь.

Слава Богу, нас не засекли, и это было сродни чуду – мы прошмыгнули под носом у бандеровцев, всеми силами пытающихся перекрыть эту дорогу, перерезать линию жизни, по которой снабжались наши штурмовики.

Война – странная штука; фактически, наши бойцы шли вперёд, находясь в полуокружении, и с “большой землёй” их связывала только эта тонкая пуповина, находящаяся под прицелом укрепа в Богуславке… который, в свою очередь, сам уже находился в полуокружении, и этот котёл со дня на день должен был замкнуться. Должен был, но ещё не успел.

Опираясь на крыло «Урала», Мамай стоял и курил, не скрываясь.

— А как же конспирация? – спросил я.

— Здесь можно не ховаться, — махнул рукой Мамай, – тут справа и слева кварталы за нами, враг дальше к северо-западу. А от Богуславских нас железка прикрывает.

Буквально в ста метрах от нас была насыпь железной дороги, на которой стояли вагоны. Ну, как стояли – часть из них сошла с рельсов, но осталась на насыпи, образуя как бы крепостную стену между нами и Богуславкой. Перед выездом я смотрел карту – нацисты были к северу, к западу, к юго-западу, но сейчас мы находились почти в центре расширяющегося во все стороны круга, зачищенного нашими штурмовыми отрядами. Причём процесс расширения был и виден, и слышен – вдалеке слышались звуки стрельбы, а виднеющиеся на горизонте тёмные очертания высоток то и дело озаряли сполохи.

Было раннее утро; чернота ночи серела сумеречным светом, звёзды в небе тускнели, да к тому же подымался туман, постепенно скрывая от нас израненные вагоны на насыпи, груды камней – всё, что осталось от разрушенных до основания частных домов- и далёкие здания жилых массивов.

— К северу промку зачистили наши основательно, — подтвердил мои выводы Мамай. — Там они уже на окраинах частный сектор зачищают. Хуже всего в жилмассивах на северо-западе – бандеры за них держатся, как чёрт за грешную душу…

Он затянулся и сплюнул:

— Но там, куда мы едем, всё зачистили нормально, как следует, и на то есть свои причины. Кстати, видишь эту улицу? – он показал на дорогу, по которой мы ехали. То, что эта дорога называлась когда-то улицей, понять можно было лишь по руинам, окружавшим её со всех сторон – на ней по всей длине более-менее уцелело только два-три здания. – Вот за сколько ты её пройдёшь из конца в конец?

— Ну… — я прикинул расстояние, — полчаса, если не спешить.

— А наши бойцы её прошли за одиннадцать дней, — ответил Мамай. – Да ещё три дня через перекрёсток пробивались, там нацики «Рапиру» во дворе поставили, эта гадюка нам проходу не давала. Обошли, зажали в клещи… ладно, если хочешь подробнее узнать, вон у Могилы спроси, он там “затрёхсотился”, так что теперь не на передке, а у меня в экипаже… до полного выздоровления.

— А сам он где? – встревожился я. Несмотря на остановку, Могила из кузова, где ехал, так и не вылез. Это меня беспокоило.

— Та в кузове дрыхнет, — пожал плечами Мамай. – У нас тут всё просто, ежели есть возможность покемарить, так надо пользоваться, завтра может уже не получиться. Обратно он поведёт, а я в кузове отосплюсь, ежели пассажиры позволят…

Ну вот, а я тут рассуждал о бесстрашных людях! Тёмной ночью, без огней, по дороге, мало чем отличающейся от бездорожья, мчится на предельной скорости «Урал». В любой момент его могут «срисовать» и долбануть чем угодно – от танковой 125-мм пушки до мины израильского 160-мм миномёта…

А в кузове, забившись в угол между ящиками с боекомплектом, тушенкой, пластиковыми канистрами с водой и свёрнутыми в рулон масксетями, на сложенных бушлатах, положив под голову видавшую виды армейскую ушанку, спит боец.

Что ему снится, интересно, война или мир? Дом, в котором, как я узнал от Мамая, ждут его родители? Родной город? Девушка, так и не успевшая стать женой? Мамай рассказал, что Могила, получив очередное письмо, едва ли не светится от счастья. Или снится ему недавнее прошлое, дорога, которую мы только что преодолели?

Как он способен спать здесь, в этом странном, грохочущем разрывами снарядов и автоматными очередями месте? Как они могут здесь выживать… и не только выживать — упорно идти вперед?

— Ладно, поехали, — проворчал Мамай, давя носком ботинка окурок, — надо успеть на днёвку заехать, пока туман. Потом беспилотники летать будут, срисуют «Урал» — обратно пешком идти придётся или следующий транспорт ждать, а когда он будет, одному Богу известно…

 * * *

Свет и тьма. Порядок и хаос. Жизнь и смертельная чума.

Здесь, в Попасной, свет и жизнь шли с юга, с наступающими российскими войсками. Черная зараза упиралась, цеплялась, клубясь вокруг не разрушенных ещё зданий, прячась за спины мирных жителей. А ведь оставшись без прикрытия «живого щита», укровояка превращается в жалкого труса, лепечущего «не убивайте, я просто повар». И сдавались эти из «лучшей армии Европы», даже имея численное превосходство. Но здесь, в Попасной, в материалах для «живого щита» недостатка не было.

Наблюдательным и корректировочным пунктом бандеровцы избрали колокольню Никольского храма, откуда весь город просматривался как на ладони.

В городских высотках, согнав жителей в подвалы, засели нацистские снайперы, пулеметчики, гранатометчики, и наши бойцы, наступая со стороны частного сектора, оказывались под непрерывным огнем. С колокольни не только корректировали огонь; оттуда же, видя, как движутся наши штурмовики, направляли переброску своих сил, маневрируя ими, блокируя наши атаки. А жителей перегоняли как скот с места на место, прикрывая возможные направления наших ударов. Действительно, чего их жалеть, жалеть надо себя, свои драгоценные жизни — видимо, так рассуждали эти негодяи и выставляли впереди себя детей, женщин и стариков. Тактика живого щита во всем своем чудовищном цветении.

Поэтому штурм города шел так медленно: Попасная, в сущности, невелика, и двадцати тысяч жителей не набиралось, и многокилометровых подземных укрытий, как в «Азовстали», там нет. Просто городская застройка: где-то высотки, где-то частный сектор. Наши штурмовики отлично умеют работать в городских условиях. Но каждый раз на пути наших атак оказывался «живой щит» — его ведь постоянно передвигали бандеровцы, защищая свои «драгоценные» жизни. Наши бойцы, как могли, старались не допустить гибели мирных жителей, поэтому оборону нацистов приходилось буквально продавливать, проламывать, почти не считаясь с собственными жертвами – ради сохранения жизни мирных людей.

Об этом трудно говорить. Да и думать – даже сейчас, спустя три года – не легче.

(Дневник Автора)

Мы ехали медленно; я смотрел на почти разрушенный пригород, на дома, где провалы в стенах ясно свидетельствовали о том, что здесь поработали штурмовики – тактика у них такая, подобраться поближе, в «мёртвую зону» и взрывом проделать проход внутрь занятого нацистами дома. За окном проплыло красивое двухэтажное здание – стены его были выложены цветной плиткой, вокруг виднелись детские площадки, кое-где полностью обгоревшие, кое-где уцелевшие.

И это здание тоже несло на себе отпечаток штурма – зияющие в стенах дыры говорили об обстреле, проломы указывали на работу штурмовиков, а тёмные пятна гари, тянувшиеся от окон вверх, свидетельствовали о пожаре.

— Что это? – спросил я у Мамая.

— Детский сад, — ответил тот. – А в синем крыле был дом малютки. Приют то бишь.

— Это оттуда дети? – спросил я. Мамай ответил неопределённо:

— Да. То есть, нет. Смотря о чём ты спрашиваешь. Дети, да, из этого приюта, но во время штурма их там не было.

Он вздохнул, выворачивая руль – у садика мы повернули налево, и “Уралу” пришлось осторожно проезжать между воронками, которых на перекрёстке было немало.

— Сам видишь, как этот детский сад расположен – две параллельных улицы простреливаются, и вот эта тоже. Вот бандеры его и заняли, укреп из него сделали. Тут ещё такое дело – мы-то думали, что они и детей там оставили, прикрываться. Крови нам этот садик попортил — не сказать словами… мимо него ни проехать, ни пройти, а стрелять нельзя – вдруг по ребятишкам прилетит? Слава Богу, взяли пацаны «языка», и тот рассказал, что детей в здании нет, одна бандеровская шушера. Тех, что садиковские, родители разобрали, а детдомовских куда-то в другое место перевели. Ух, вот тогда-то наши оторвались! На следующий день садик зачистили, и вовремя, слава Богу…

Машина затормозила на площади. Справа стояло большое одноэтажное здание в классическом стиле, с когда-то белыми дорическими колоннами – сейчас колонны были все в выбоинах от пуль, но следов пожара не наблюдалось.

Зато справа, за полностью разрушенной невысокой оградой, стояла церковь. И там этих следов — хоть отбавляй…

— Ну, и где Шатун? – Мамай с досадой стукнул кулаками по рулю. – Сказали же, что будет встречать!

Я понимал его тревогу – Мамай должен был передать меня под опеку этого Шатуна, а сам уйти в какое-то безопасное от беспилотников место под разгрузку. Мне предстояло передневать в Попасной, забрать тех, кого я должен был забрать, а следующим вечером, вернее, ночью, Мамай с Могилой должны были за нами вернуться. Сложно? Но тут по-другому нельзя.

И тут нам в борт постучали:

— Открывай, Мамай, Шатун пришёл! – голос у стучавшего был весёлый. Не дожидаясь реакции Мамая, я стал выбираться из кабины.

Меня встречали трое ополченцев с лицами, закрытыми балаклавами. Они по очереди представились: Шатун, Серый, Толстой. Я тоже представился. Интересно, почему Толстой? Боец с этим позывным, хоть лица его я и не видел, не был похож ни на автора «Войны и Мира», ни на графа, написавшего «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина». К тому же он был худой, как щепка, но жилистый – шахтёрская порода.

— А остальные где? – спросил Мамай, выбираясь из кабины. Тем временем из-за кормы грузовика появился заспанный Могила и принялся обниматься с бойцами – Толстым и Серым. Мы ограничились рукопожатиями.

— Где надо, — ответил Шатун – вот он своему позывному действительно соответствовал,действительно походил на здоровенного сибирского медведя. – В боевом охранении. И ты б не дымил, — добавил он, глядя, как Мамай выщёлкивает из мятой пачки сигарету.

— Думаешь, оттуда срисуют? – уточнил Мамай, мотнув головой в сторону жилмассивов.

— Оттуда нет, — покачал головой Шатун. – Далеко для теплака, да и для снайперки уже тоже. Но сам же понимаешь, от ДРГ никто не застрахован. Сегодня за ночь две уколошматили, и кто поручится, что их не будет больше? Те две на техничках прорывались, ты же знаешь укров, они эти технички могли на убой пустить, а сами где-то в другом месте просочились пешим ходом…

— Так что ж мы тут торчим посреди площади? – распереживался Мамай. – Я тогда рву колёса на разгрузку, а ты уводи товарища писателя… куда там положено.

— Вот товарищу писателю шальная пуля ни разу не угрожает, — улыбнулся Шатун. – Во второй группе взяли языка, он распелся, даже лекцию читать не пришлось о пользе сотрудничества. Короче, вас, — Шатун обернулся ко мне, — приказано брать живым. И ваших подопечных тоже. Вместе с батюшкой.

ГЛАВА 3: БАТЮШКА

 С высоты птичьего полёта всё кажется прекрасным.

Наверное, именно поэтому Создатель не дал человеку крыльев. Умей люди летать, они вообще не захотели бы опускаться на землю. Ведь с неба не видно ничего уродливого и безобразного: ни ухабов дорог, ни грязи городов, ни мелочности и суеты людей.

Птица, которая парит в небе, видит только бездонную лазурь, пышные облака и устремившуюся к небу гору.

Когда-то на этой горе высился величественный храм, а на площадке перед ним радовала взгляд большая скульптура ангела. Тогда гора звалась Ангельской горой, и люди часто поднимались вверх по вырубленным в скале ступеням, чтобы оказаться ближе к Богу и вознести Ему свои молитвы, но чаще не молитвы, а мольбы и просьбы. Ведь Бог для человека, прежде всего, не Свет, а способ исполнения его желаний. Множество людей ходит в храм, как в магазин — только когда им что-то нужно.

Но однажды некий юноша поднялся на гору не для того, чтобы войти в храм. Он страдал от несчастной любви и свёл счёты с жизнью, бросившись вниз с обрыва. С тех пор это место сочли осквернённым. Люди подумали, что Господь отвернулся от него, и перестали ходить в храм со своими мольбами и просьбами. И вот уж много лет, как стоит храм заброшенным, печально глядя пустыми глазницами когда-то прекрасных витражных окон в небо — на пролетающих в высоте птиц. Не пощадило время и статую ангела. Она треснула вдоль, у неё отвалилась голова и одно крыло. Давным-давно уже никто не называет гору Ангельской. Теперь её именуют Горой самоубийц, потому что примеру юноши последовали и продолжают следовать десятки других людей, и молодых, и не очень. Те, кому становится не мила жизнь, поднимаются на вершину и бросаются с обрыва, чтобы упасть вниз и разбиться. А, может быть, чтобы взлететь в небо и стать подобными птицам. Ведь никто не знает, что ждёт нас после того, как мы перешагнём черту, отделяющую жизнь от того, что люди именуют смертью. Может, после этого мы все превратимся в птиц или даже в ангелов? Нет, конечно же, не превратимся. Но об этом можно хотя бы помечтать…

(Олег Рой, «Пёрышко»)

— Батюшка, а мы, когда умрём, тоже станем ангелами? – спрашивает Варюшка, самая младшая среди детей, прижимающихся к отцу Иоанну. 

“Должно быть, я сейчас похож на наседку, вокруг которой сгрудились её цыплята”, — мысленно улыбается старый священник. 

В какой-то момент холодной гадюкой прокрадывается мысль: странно, что человек вообще может улыбаться, пройдя через такое. Вот Лазарь Четырёхдневный, которого воскресил Господь, тот Лазарь, который четыре дня был в аду,– он после своего воскресения лишь раз улыбнулся… но улыбнулся же! Жизнь сильнее смерти, об этом ему постоянно напоминают его «цыплятки», доверчиво жмущиеся к батюшке. 

Трёхпалая ладонь пожилого священника опускается на макушку Варюшки, ерошит тусклое золото её кудряшек – пока ещё тусклое. Кажется, за три дня волосы девчушки стали светлее, золотистее, как будто с них нехотя сползла тень того ужаса, который его”цыпляткам” удалось пережить с Божьей помощью.

— Мы все станем ангелами, солнышко, — говорит отец Иоанн, ласково гладя малышку по макушке,- Но для этого сначала надо хорошо прожить эту жизнь. Достойно. Чтобы Господь знал нас по имени, чтобы прийти к нему не с пустыми руками…

А с чем к Господу придёт он, протоиерей Иоанн, в миру носивший «революционную» фамилию Матюшенко? Не так давно он думал, что ему жить осталось всего ничего: лёжа на цементном полу, истекая кровью, он готовился умирать, но боялся не смерти, не новых пыток, а того, что, может, завтра увидит своего Господа – и что он сможет Ему сказать? Как отчитается за свою жизнь, в которой было всякое?

— Варь, ну не отвлекай батюшку! – говорит тёзка протоиерея Матюшенко, Ваня, по совместительству старший брат Вари и вообще старший, ему уже семь, или, как он сам говорит, «в августе будет восемь».

Будет. Обязательно будет. И хотя они ещё не избежали опасности полностью, но протоиерей Иоанн верил – они спасутся. Не зря Господь вывел их из того ада, в котором они были … сколько? Четыре, пять дней? Время стало тягучей смолой ещё там, в плену и до сих пор не спешило превращаться в тихую светловодную речку…

 Они сидели в темноте – электричества не было уже давно, ещё до начала Спецоперации его начали отключать практически на всю ночь, а теперь, когда весь город лежал в руинах, электричество и водопровод казались чем-то невероятным и точно невозможным здесь и сейчас. На дворе была ночь, а ночью детям полагается спать, но это там, в далёкой мирной жизни. Спать в чистых постелях, в уютных кроватках или колыбельных, прижимая к себе одноухого зайца, или куклу с вечным именем Аленка, или медведя в комбинезоне, с глазами-пуговицами и доброй улыбкой. Спать, не дослушав мамину сказку или песенку, зная, что завтра обязательно дослушает, доиграет, а еще найдет в парке шишку или красивые кленовые листья. Спать, прижавшись к теплому боку самых любимых и родных на свете людей — родителей, зная, что от всего они защитят, из любой беды спасут, от любой опасности уберегут.

От любой ли?

Эти дети спали мало, урывками, просыпаясь с криком или плачем. И не было рядом ни папы, ни мамы, ни медведя, ни одноухого зайца. И не листья клена находили они на улицах города, а автоматные гильзы или — того хуже — мины, несущие смерть и разрушения. И где были родители этих малышей? Лучше не знать…

Страшное зло позади, страшное, лютое, непосильное для маленьких плеч. Но человеческий разум не сразу принимает то, что угроза миновала, да и не миновала она совсем, если честно. Вот когда их вывезут, тогда угроза и минует. Там, в прекрасном далёко, с детьми будут заниматься психологи, им помогут забыть всё, что было здесь, воспринимать это как кошмар, рассеявшийся поутру. 

Отец Иоанн вспомнил те годы, когда был ещё мальчиком Ваней. Они жили с мамой в небольшой комнатёнке фабричной малосемейки, и Ваня тоже часто просыпался с криком или в слезах – после того, как его отец погиб у него, пятилетнего, на глазах. И тогда мама говорила:

— Это только сон, маленький. Ночь уйдёт – сон пропадёт.

В кромешной тьме отец Иоанн рассказывал детям сказки. Он делал это, когда был в плену, он делал это и после освобождения. Сказки закончились. Детская Библия тоже. Сейчас Отец Иоанн пересказывал книжку, прочитанную им в плену.

* * *

— Птица смотрит вниз и видит раскинувшийся у подножья горы маленький городок. Этот городок затерялся среди миллионов других, точно таких же маленьких, неприметных и невзрачных. Посреди городка — главная площадь. В праздничные дни она оживает, заполняется гуляющими, украшается ярмаркой, уставляется рядами палаток, где народные умельцы торгуют плодами своего труда. Но праздники бывают редко, и в большинство дней главная площадь так же скучна и неуютна, как весь остальной городок, как разбегающиеся в стороны от неё улицы и переулки. С высоты птичьего полёта городок кажется однородной серой массой, скоплением однообразных домов, унылых и безнадёжных, как пасмурный ноябрьский день.

Из крыла птицы выпадает перо, но птица этого не замечает. Тот, кто способен подняться в небо, не обращает внимания на мелочи.

Оброненное птицей перо падает медленно и плавно, опускается на одну из улиц и пролетает мимо одного из серых зданий.

В этом неприметном здании в верхнем этаже открыто окно, у окна стоит юная девушка с прелестным полудетским личиком, обрамлённым растрепавшимися белокурыми волосами. Она протягивает руку, ловит перо и смеётся так радостно, словно получила чудесный подарок.

Девушку эту в городке называют дурочкой, чокнутой и блаженной. Уж так повелось, что люди всегда считают дураками или блаженными тех, кто на них не похож, кого они не могут и не хотят понять. А эта девушка действительно не похожа на других. Ей уже почти шестнадцать, но она ведёт себя и относится к жизни и к миру, как пятилетний ребенок, и доверчиво улыбается каждому встречному. Она по-детски радуется всему, что только видит и слышит вокруг — цветам, дождю, солнцу, зелени деревьев и пению птиц. Целые дни девушка проводит у окна, но смотрит не вниз, на улицу, а вверх — на небо. Говорят, что на небо смотрят все люди, только одни видят в нём птиц, а другие — ангелов…

Девушка живёт с матерью, уставшей, погасшей и рано постаревшей женщиной. Той нет и сорока, и ещё видно, что когда-то она была очень красива, но тяготы и невзгоды намного раньше срока превратили её почти в старуху. Женщина работает день и ночь, но её заработка хватает только на скудную еду да плату за каморку под самой крышей, которую она делит с дочерью. И то жена хозяина дома постоянно напоминает женщине, что держит здесь её и её дурочку-дочку лишь из милости.

Почти каждый день мать уходит из дома рано утром, ещё до рассвета, а возвращается уже почти ночью. Соседи не видят её улыбки, потому что улыбается, хотя и печально, женщина только тогда, когда рядом дочка. А та никогда не ложится, пока женщина не вернётся домой. Дочка ждёт маму, зная, что та принесёт ей ужин, а потом уложит спать, споёт красивую колыбельную песню, а если не очень устанет, то даже расскажет одну из чудесных историй о святых и ангелах, которые так любит её дочь.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Эта история напоминает отцу Иоанну его собственное детство. Мальчика, запоем читавшего книги, тоже все считали блаженным. Даже родная мать порой говорила о нём, мягко, конечно: «он у нас не от мира сего». От этих слов Ване становилось больно. Это потом, намного позже, когда он впервые развернёт Книгу Книг, он прочтёт там такие с детства знакомые слова: «вы от мира сего, Я же не от мира сего,» — так Спаситель говорил фарисеям. И боль детства станет для молодого послушника радостью. Но это случится не скоро. Сначала будет техникум лёгкой промышленности, призыв на военную службу, Афган, ранение, госпиталь. В госпитале он встретился с Богом впервые. Проникающее осколочное ранение брюшной полости – штука опасная, живот у человека — одно из самых уязвимых мест. Абсцесс, травматический перитонит, прогноз самый неблагоприятный… Он запомнил то время по постоянной сухости и мерзкому привкусу во рту, по опоясывающей боли, которая нарастала, пока не становилась невыносимой.

Он мог умереть, более того – он должен был умереть, но его спасли. Пожилой хирург, когда уже выздоравливающий Ваня Матюшенко слабым голосом попытался благодарить его, чудотворца, ответил:

— Я сделал то, что должен был. Благодарите Бога, ведь успех любой операции – в Его руках.

Сейчас протоиерей Иоанн уже не помнил всех подробностей – как состоялись его первые беседы с доктором Богданом, вытащившим его с того света, как тот рассказал ему о Боге… да и первые свои шаги в христианстве помнил плохо. Был трудником в восстанавливающемся после долгих лет государственного безбожия монастыре, где остро не хватало рабочих рук. Потом его рукоположили в диаконы, потом – уже в «незалежной” Украине — семинария и приход в родной Попасной. Приход, настоятелем которого он был почти столько же, сколько существовало на карте государство с названием Украина.

  * * *

Раньше отец Иоанн не любил вспоминать прошлое. По сути, служение Богу осталось единственной радостью в его жизни. Четыре года он был женат, но детьми их с женой Бог так и не сподобил, а потом и любимая супруга покинула его, отправившись на нашу общую небесную Родину. Было Происхождение Честных Древ Креста Господня, в народе называемое «медовый Спас», один из тех дней, когда народ вспоминает о существовании храма и спешит к нему, чтобы освятить что-нибудь – мёд, яблоки на Преображение, орехи на Спаса Нерукотворного…

Было очень жарко. Солнце палило немилосердно, и не скажешь, что конец лета. В высоком небе — ни тучки, ни облачка. Медовыми были лучи, лившиеся с неба, медом золотилась листва деревьев, медовый отсвет лежал на Святых Дарах, на куполах, на баночках с золотистым даром пчел, которые несли и несли прихожане. Матушка помогала мужу освящать – шла чуть позади с подносом, на который кто-нибудь из прихожан клал мелочь или что-то из продуктов, только что освящённых её мужем. Дойдя до поворота очереди желающих освятить – не только мёд, что только ни приносили на освящение, даже водку! – Катерина тяжко вздохнула, утерла со лба и с верхней губы капельки пота.

— Что с тобой, солнышко? – спросил отец Иоанн.

— Что-то душно мне, — призналась жена, оттягивая ворот светлой блузки. – В груди давит, солнце, небось, напекло.

— Так посиди в притворе, — предложил батюшка. – А поднос Иришка поносит (Ирочка была дочкой одного из прихожан и часто помогала в храме).

Катя ушла, и отец Иоанн продолжил освящать. Люди всё приходили и приходили, очередь казалась бесконечной. Закончил он к трём часам и тут же стал искать Катю. Искать пришлось недолго – она сидела в притворе…

Врачи сказали, что Екатерина Матюшенко умерла примерно три часа назад, почти сразу, как вошла в притвор. Врождённый порок сердца, не обнаруженный украинскими медиками. В этот день жизнь отца Иоанна разодралась пополам, как завеса в иерусалимском храме. Он нашёл в себе силы жить дальше, служить Богу, помогать ближнему и каждый день поминать покойную супругу, ушедшую к Богу так рано. Был две тысячи четвёртый год. Через три месяца после смерти Екатерины случился самый первый Майдан…

ГЛАВА 4: ДЕТИ

 Девушке скучно целый день одной, и она часто просит мать:

— Давай приютим у себя какого-нибудь бездомного котёнка или щенка? Вон их сколько на улицах — несчастных, одиноких, брошенных! Я бы взяла себе хотя бы одного из них, и любила бы его, и заботилась бы о нём.

Мать в ответ только качает головой:

— Нет, дочка. Нам самим-то есть нечего, а тут ещё придётся кормить твоего питомца. Если хочешь, я заведу тебе птицу. Она ест немного, её можно прокормить одними крошками да букашками. Мы бы поставили около окна клетку, птичка сидела бы в ней и целый день пела тебе песенки.

Но тут уже возражает дочь:

— Нет, мама, ни за что! Птиц нельзя держать в клетке, это грех. Птица в неволе никогда не поёт так, как на свободе, разве ты этого не знаешь? Помнишь, как в прошлом месяце у тебя был свободный день, и мы ходили гулять в лес? Как прекрасно там пели птицы, какие дивные цвели цветы, как чудесно они пахли! Я набрала целый букет, принесла домой и поставила в банку, и это было так красиво… Скажи, мама, отчего ты не отпускаешь меня гулять одну? Я бы каждый день ходила в лес, слушала бы птиц, собирала цветы и приносила бы их домой…

— Нет, дочка, не хочу я, чтобы ты ходила одна на улицу, — снова качает головой мать. — Ты слишком наивна и доверчива, тебя каждый может обидеть. А люди бывают жестокими, очень жестокими…

Девушка не хочет этому верить. Ей кажется, что все люди на свете добрые и хорошие — как ангелы в тех чудесных историях, которые мама рассказывает ей перед сном.

Но однажды девушка всё же выходит на улицу одна. Это случается вечером, почти ночью, когда её мать допоздна работает в большом доме, глядящем окнами на главную площадь. Там празднуют юбилей одного городского богача, и женщина очень рада, что её наняли помыть посуду и убраться после вечеринки. «Пусть я буду гнуть спину до рассвета, — говорит она, — но зато мне, надеюсь, разрешат взять себе кое-что из объедков, оставшихся от угощения. Я принесу домой что-нибудь вкусное, и у дочки тоже будет праздник».

 Мать уходит, а дочка садится у окна ждать её возвращения. Время течёт медленно, заходит солнце, темнеет, восходит луна, окна в домах загораются, потом по одному гаснут, а матери всё нет. И вдруг в окно девушки стучится птица. Девушка смотрит — птица точно зовёт её за собой. Она отлетает от окна, и девушка выбегает на улицу.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Отец Иоанн стремится вспоминать далёкое прошлое, пусть даже болезненное – лишь бы память не обращалась к тому, что было недавно. И ему ещё хорошо – у него есть что вспомнить до 22 июля 2014 года. Большинству… нет, всем его детям вспомнить нечего – они родились уже после начала оккупации города бандеровцами.

Даже странно, что те какое-то время стремились поддерживать имидж цивилизованных людей (втайне ненавидя при этом население города, которое в своём абсолютном большинстве было пророссийским). Работали школы, поликлиники, детсады, причём в одном из них, самом большом, построенном при «кровавом диктаторе Януковиче» был открыт Дом малютки, а попросту говоря – детдом для сирот и беспризорников. «Интересно, — думал отец Иоанн, — в городе что-то строилось только в те периоды, которые официальная украинская история зовёт диктатурой, – при царях, при СССР, при Кучме и Януковиче. А вот в периоды правления «демократических лидеров» — Кравчука, Ющенко, Порошенко, Зеленского – ничего не строилось, всё только разрушалось.

Так вот, о детях.

Это потом, намного позже, станет ясно, что детдом этот, который носил издевательское название «Вэсэлка» (то есть, радуга на том языке, что эти изверги именуют «украинской мовой») изначально был со «вторым дном». Некоторые из детей действительно были сиротами: война на Донбассе началась не в двадцать втором, как утверждают украинские пропагандисты, а намного раньше – осенью четырнадцатого, сразу после госпереворота. А некоторые из детдомовцев даже сиротами не были. Только с точки зрения бандеровской власти…

* * *

Птица летит вдоль улицы, и девушка бежит за ней. Улицы пусты и темны — люди давно закончили свои дневные дела, разошлись по домам и легли спать. Но тут слышатся громкие голоса и пьяный смех — это бредёт из одного кабака в другой группа загулявших юнцов. Впереди сын мэра — высокий и статный парень, его лицо было бы красивым, не будь оно таким злым и капризным.

— Глядите, девчонка! — замечает он.

— И верно, — поддакивают его дружки. — Бродит одна по улицам в такой час. Не иначе, ищет приключений на свою голову!

— Ну, так мы ей их обеспечим! — хохочет сын мэра. — Эй, красотка, идём с нами!

 — Погоди, да это ж чокнутая, городская дурочка, — узнаёт один из дружков, худенький рыжеволосый юноша.

— И что с того?! — сын мэра уже раззадорился. — Это даже лучше, она никому ничего не расскажет. Сейчас мы с ней позабавимся!

— Стой, не делай этого, не надо, — пытается остановить его рыжеволосый юноша. — Она же сумасшедшая, блаженная. Это как ребёнка обидеть…

Но ни сын мэра, ни его дружки не слушают юношу. Они хватают девушку и затаскивают в какой-то тёмный сарай. Девушка так наивна, что даже не понимает, что с ней сейчас произойдёт, но сердцем чувствует, что это будет что-то плохое. Она умоляет отпустить её, кричит, зовёт на помощь и пытается отбиваться, но разве это возможно, когда её держат так крепко?

— Зажми ей рот! — приказывает сын мэра рыжеволосому юноше.

Тот отшатывается и убегает. Приказ исполняют другие. Сын мэра презрительно сплёвывает вслед убежавшему дружку.

— Слабак! — цедит он сквозь зубы и поворачивается к девушке. — Ну, сейчас мы оторвёмся! Весёлый у меня получится мальчишник, будет, что вспомнить после свадьбы!

В сарае грязно и пыльно, пахнет голубиным помётом, и в пробивающемся через маленькое оконце луче лунного света почему-то летают птичьи перья. Наверное, кот растерзал голубя.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

История эта совсем не детская, конечно, но для этой дюжины детей, которые остались от всего детдома, в ней нет ничего шокирующего, ничего незнакомого. Их детство растоптал сапог нациста, и с этим они жили не дни – месяцы и годы. Ване с Варей «повезло», да простит Господь за это слово – их дом вместе с родителями, бабушкой и дедушкой накрыло реактивным снарядом, когда они гуляли на детской площадке.

Другим повезло меньше. У Антона папу с мамой расстреляли, у Вадика – повесили. У Жени отца застрелили, мать сгорела в доме, подожженном нацистами. У Славы (Ярославны) отца забили ногами, мать и сестру насиловали, потом мать тоже били и расстреляли, когда она уже была не похожа на человека. Сестру Роксолану какое-то время держали в «Веселке» отдельно от всех. Потом она то ли сбежала, то ли ещё что – ясности с этим пока нет. Свету (она чуть младше Вани) и Лену, уже почти взрослую, самих несколько раз насиловали…

«Воины света». «Если свет в вас – тьма, то какова же тьма?» — говорил Христос. Отцу Иоанну, знавшему всё это, было страшно смотреть на этих… бывших людей, словно вышедших из ада, с чёрными провалами на месте душ. Особенно теперь — когда он мог видеть их в плену. Какими же они были жалкими! Кого пальцем ни ткни, все повара да водители. Но отец Иоанн сам побывал на их кошмарной “кухне”. Порой одного присутствия батюшки хватало для того, чтобы «ушедшие в отрицалово» боевики «раскалывались».

При этом они становились ещё более жалкими, как рыба-капля, поднятая тралом из океанских глубин. Хотя слово «жалкий», по мнению отца Иоанна, плохо описывало этих людей. Жалкий – это тот, кого жалеешь. Можно жалеть преступника, такого, как Родион Раскольников – имеющего смелость взглянуть в глаза своему преступлению; можно жалеть насильно мобилизованного вэсэушника или даже подростка с промытыми со школьной скамьи мозгами, добровольно пошедшего на войну с «москалями».

Но этих… как их можно жалеть? Говорят, в рядах ВСУ воюет сын небезызвестного Чикатило. По мнению отца Иоанна, он не стал главнокомандующим ВСУ вовсе не потому, что не имеет офицерского образования.

Другие ещё хуже.

И для этого не обязательно быть карателем. Можно сидеть за рычагами танка, обстреливающего из Богуславки «дорогу жизни». Можно быть артиллеристом, заряжать в ствол поставленной НАТО гаубицы кассетный снаряд с лепестками, а затем хладнокровно бить по координатам детского сада или рынка. Можно быть пилотом – стервятником, выпускающим НУРСы по корпусу больницы. Можно вообще сидеть в тылу и делать вид, что играешь в компьютерную игру, наводя ударный беспилотник прямо в центр красного креста на крыше санитарной машины…

Или работать в мошенническом «колл-центре», “разводя” доверчивых пенсионеров на их гробовые деньги. Или врать на телемарафоне, в соцсетях, в телеграме, придумывая сказки про Бучу и тому подобное, а, по сути – зеркаля то, что делаешь сам…

Бог им судья. Даже если эти нелюди избежат кары человеческой, то там они неизбежно за все ответят.

* * *

…Спящую измученную девушку в разорванной грязной одежде находят на следующее утро — мать, вернувшись домой и увидев раскрытую дверь, к этому времени успела уже обежать полгорода.

— Сама виновата, не надо шляться по ночам, — бурчит полицейский, ни разу не посмотрев матери в глаза. — Не буду я заводить дело из-за какой-то городской сумасшедшей.

— Сама виновата, — судачат кумушки. — Дурочка-то она дурочка, да говорят, такие самые охочие до этого дела-то и есть.

— Она сама виновата, — пожимает плечами сын мэра в ответ на упрёки рыжеволосого друга. — И отвали от меня со своими нотациями, мне не до этого, свадьба на носу.

И правда вскоре в городе большой праздник — мэр женит своего сына на дочери самого богатого человека в округе.

Идут дни, проходит лето, вот уж и осень уже стучится в дверь. Мать девушки в отчаянии — она поняла, что дочка беременна. Что делать, где искать заступничества и помощи? Она ведь даже щенка или котёнка не могла дочке завести, потому что кормить нечем, а тут родится ребёнок. Как его растить, на какие деньги? И только девушка ничего не понимает. Случившееся с ней будто не тронуло её, ведь чистого душой человека не испачкает никакая жизненная грязь. Девушка вся будто светится изнутри, целыми днями напевает и рисует угольком прямо на стенах каморки птичьи пёрышки, одно за другим. И смотрит в окно на высокое небо, где кружат птицы. Наверное, Всевышний специально поселил людей и птиц рядом, чтобы каждый человек видел, как легко подняться над всем мелочным и стать выше любой грязи и суеты.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Христос учил прощать врагов. Почему? Потому, что месть порождает зло, которое может поглотить человека без остатка. Как там у Шварца? Убивший дракона сам становится драконом.

Но есть один нюанс: мы можем и даже должны прощать своих обидчиков, но не имеем ни малейшего права прощать тех, кто творит зло против других. Против нашей семьи, веры, Родины. Против слабых и беззащитных. Против детей.

У штурмовика с позывным Шумахер из пятёрки Пионера хранится амбарная книга. Книгу он забрал, когда освобождал уцелевших детей «Вэсэлки». Когда садик на перекрёстке зачистили, один из пленных, выклянчивая прощение, рассказал, где дети. Питомцев «Вэсэлки» заперли в погребе, где до того хранились овощи. Выбраться из подвала самостоятельно у обессилевших крох не было ни малейшего шанса.

В гроссбухе, найденном в том же подвале, насчитывалось триста шестьдесят пять имён. Был указан возраст – от трёх до семнадцати лет. Из подвала штурмовики вынесли на руках двадцать два ребёнка. Двадцать два, причём четверо умерли уже после спасения. Для них это спасение запоздало.

Куда делись остальные триста сорок три ребёнка и подростка? Некоторые умерли или были убиты – чуть меньше сотни, восемьдесят семь. Их братскую могилу в куче компоста показал всё тот же трясущийся, как Иудина осина, «вояка». Напротив фамилий остальных были имена или названия организаций. Имена вряд ли могли что-то сказать обычному человеку, но были хорошо знакомы тем, кто работает по линии Интерпола. Мехмет Дука. Джафар Фаррук. Марусио Шази. Дахангир Кобоев, Камил (Кемаль) Фара. Продавцы живого товара.

 Ещё интереснее оказались организации: Проктор энд Гэмбл, Астра Зенека, Пфайзер, Новарис, Гилеад Продакшен… а ещё – Фори Дерек и Портон-Даун.

Что стало с этими детьми? Остаётся только гадать. Но гадать, по мнению отца Иоанна, дело пустое. С этим разберутся те, кто компетентен. Сам он записал в свой поминальник триста сорок семь имён, за упокой души которых молился.

И старался сохранить тех, кто выжил. Он ведь был всё это время с ними – и в подвале, и до того в «Вэсэлке». После пыток ему предложили стать нянькой в этом приюте. И он стал, стараясь заботиться о сиротах, успокаивать напуганных, ободрять тех, кто упал духом, заботиться об ослабевших.

А теперь в голову отца Иоанна нет-нет да и закрадывалась мысль – а не был ли он для этих бедных детей «козлом-провокатором», вроде тех, кто ведёт доверчивых овец на бойню? Да, он не знал, что происходит в «Вэсэлке», но он же видел, что дети пропадают, уходят и не возвращаются!

И может ли послужить ему оправданием, что он всеми силами заботился об этих малышах? Что однажды спас от изнасилования одним из охранников двенадцатилетнюю Фаинку? Фаинка-то всё равно потом пропала, и против её имени стояло имя того самого Кемаля Фары, одного из поставщиков живого товара для ближневосточных «чёрных» борделей…

Или то, что именно он, когда стрельба приблизилась, а бандеровцы в садике забегали, как потревоженные внезапным лучом фонарика тараканы, потихоньку стащил тот самый гроссбух, который теперь хранится у бойца с позывным Шумахер из пятёрки Пионера. Пятерки, которая в числе других штурмовала бывший детсад, успевший побыть настоящим концлагерем почище латвийского Саласпилса…

ГЛАВА 5: ПЕРЕКРЁСТОК

Казалось бы, чего проще: один удар «Пионом» или ФАБом, и колокольня рухнет грудой кирпича, похоронив всех нацистов в общем кургане… И ведь все для этого у нас было: и штурмовая авиация с могущественными ФАБами, и «Пионы», самые мощные в мире системы полевой артиллерии, и крылатые ракеты, которые невозможно перехватить.

Но – бить по храму?

По храму, по школе, по больнице, роддому, кладбищу.

Они – бьют, не задумываясь. Мы – нет.

Если бы мы воевали, как израильтяне в Газе, СВО закончилась бы за неделю. Попасная не простояла бы и суток. Превратилась бы в груды щебня вперемежку с гигантскими, величиной с дом, воронками.

А ей и так досталось.

Попасную вычищали дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей. И каждый освобожденный участок нацисты тут же принимались яростно обстреливать. Не столько на российских воинов нацеливали, сколько по площадям лупили. Может, потому что именно так «воюют» их западные кураторы? Десяток-другой мирных жителей в каком-то здании – пустяк, ведь там «может скрываться боевик». Не обязательно боевик там и впрямь засел, зачистка, в их понимании, дело такое: разбить все в хлам, авось, кого и накроем. А что под руинами останется десяток-другой мирных жителей – что ж, это сопутствующий ущерб. Поглядите на Газу, вспомните Югославию, Ирак, Вьетнам… список длинный. А быть может, бандеровцы осознали, что Попасную не удержать, и лупили по принципу «так не доставайся же ты никому»?

И превратили город, который еще вчера называли своим, в декорации для апокалиптического фильма: все мертво, лишь время от времени обрушится обломок бетона, сорвавшись с подточенной осколком арматуры.

(Дневник Автора)

— Да вот хотя бы этот Дом культуры, — Шатун указал на белое здание с колоннами, стоявшее прямо напротив сгоревшего храма – буквально через дорогу. У ДК на стенах тоже виднелись пулевые отметины, но в целом на фоне храма и прочих зданий, окружавших площадь, где сходились важнейшие дороги, выглядел он более-менее прилично. – Что вас удивляет?

— Можно на ты, — предложил я. – Я не настолько старше, чтобы мне выкать.

 — А сколько мне, по-твоему? – уточнил Шатун.

— Ну… — Я замялся. Даже когда боец был без балаклавы, его возраст определить было непросто. — Пятьдесят?

— Угу, — хохотнул Шатун.- Пятьдесят… плюс десять. Шестьдесят первый годик пошёл в марте этого года.

— Хорошо выглядишь, — улыбнулся я.

— Ты тоже, — ответил Шатун. – Выходит, ты меня ещё и моложе на три года. Ладно, так что скажешь про этот Дом культуры?

Я внимательно посмотрел на здание. Кажется, война куда меньше его повредила, чем время: побелка отставала крупными кусками, лепнина тоже местами осыпалась, а то, что рам в окнах не было, не говоря о стёклах — для города, через который прошла война, скорее правило. Мой взгляд скользнул по свежей, но уже затёртой надписи: «Осторожно! Заминировано!»…

— Какой-то он подозрительно целый на фоне всего остального.

— В точку, — ответил Шатун. – Хочешь знать, почему?

И, не дожидаясь моего ответа, продолжал:

— Попасная не первый год на ЛБС. В четырнадцатом тут ополченцы стояли, но мало их было и вооружены были чем попало: с ружьями охотничьими, даже с пневматикой были, хотя это ж не оружие, а игрушка. Чуть ли не с вилами и черенками – и заметь, тогда речь о независимости Республик вообще не шла, только о самоуправлении. А нацики против них бригаду аэромобильную бросили да батальон морпехов. Ребята постреляли, дождались, пока семьи с места уйдут, да и отошли к своим. А в город бандеры зашли. И сразу за репрессии, человек триста постреляли по подозрению в сотрудничестве с Россией. Случайных, в основном, особенно под вечер первого дня, когда они все на радостях накирялись. Поутру прилетело от наших в располагу мокряков[6], которых командование заселило в общагу техникума на окраине. Вот с тех пор бандеры в городе и окопались.

Народ у нас смекнул, что эти оккупанты к ним надолго, и потихоньку рассосался. Остались только те, кто уж совсем не смог уйти – старики, в основном. Так вот, когда мы к городу ещё только подошли, бандеровцы почти всё население согнали в этот клуб. Там внизу подвал, бывшее бомбоубежище. Цементные стены, ни света, ни воды, ни уборной – и шестьсот с гаком человек народу… ну, то есть, было шестьсот. А главное, что придумали ироды: занесли нашим дезу, что их штаб в этом самом бомбоубежище расположился. Грамотно занесли из трёх независимых источников.

— Зачем? – спросил я, хотя и сам понимал, зачем.

— Чтобы мы по этому ДК саданули РСЗО или ФАБом, — подтвердил мою догадку Шатун. — У них и съёмочная группа тут была, говорят. Но мы ж не какие-то там лошки пробитые – у нас всё проверяется. Разведка шатнулась сюда и всё на месте срисовала: в подвале мирные, наверху – вертухаи из нацбата, а на втором этаже, кстати, твои будущие подопечные. К тому же, у нас ведь и раньше инфа была, что нацики ДК используют как тюрьму и пыточную. Сейчас всё подтвердилось, в сквере за клубом, где раньше ёлки росли, человек сорок эксгумировали со следами пыток. Мужчин только трое, остальные – женщины, дети, старики… — Шатун сплюнул. – С мирными воевать проще…с-скоты

Он помолчал и добавил:

— Тут некоторые наши после ранения вернулись. И пошли разговоры, мол, у вас на “большой земле” эту войну несерьёзно воспринимают. Говорят, мол, бандеровцы — трусы, воевать не могут и не умеют, и пеняют Генштабу, что Киев ещё не освобождён и мы в Тисе берцы не моем. Так вот что я тебе скажу: да, нацисты – те ещё крысы, но крысы бешеные. За шкуру они трясутся – будь здоров, но если в угол зажать – сопротивляются как скаженные. Трус ведь тоже опасен именно потому, что со страха на что угодно способен. А там ещё дурь да синька, на которых каждый первый сидит. И главное – они постоянно за мирными жителями ховаются. Вот поэтому мы ещё не в Киеве, и не скоро будем.

Есть у нас тут хирург в госпитале. Торпедо, был у нас такой штурмовик, сейчас уже на дембеле, как-то противопехотную мину зацепил. Повезло, что она легла неудачно, когда из кассеты вылетела, но всё равно ногу парню разнесло будь здоров, не нога, а от колена просто ошмётки висят. На той стороне ему бы эту самую ногу по колено оттяпали, если повезёт, а у нас Юрич её как мозаику собирал – три часа угробил. Собрал даже ступню, хотя, конечно, до той, что Бог дал, ей далеко. Но опереться есть на что, не протез – и слава Богу. Кость отпилить можно за три минуты. Всё остальное – сосуды закрыть, мышцы обрезать, культю сформировать – ну ещё минут десять. А тут три часа человек угробил. Он спал в тот день меньше, чем резал!

А всё почему? А всё потому, что Юричу… да не только ему, всем нашим врачам, храни их Боженька, не всё равно, что с парнем будет. Каким он вернётся к маме-папе, к любимой девушке, невесте, жене… В том-то и разница.

Было бы нам всё равно – мы бы эту Украину как Бог черепаху за трое суток катком прокатили. Как штатовцы в Раке – мы там были с ребятами, от города одни руины остались, и в этих грудах камней триста тысяч мирных закопано. А мы видел как идём? Как хирурги, блин, как сапёры на плотном минном поле. Смекаешь, почему?

* * *

Бандеровцы частенько палили по мирным жителям – не из необходимости, а просто для развлечения. Их пьянила вседозволенность и, как им казалось, всемогущество. Вся Украина фактически превратилась в один гигантский концлагерь, словно новый Филип Зимбардо проводил свой чудовищный эксперимент, разделив население на надзирателей и заключенных, добавив в условия право на убийство.

Впрочем, и в Попасной, и в Мариуполе, и в Бахмуте, и в десятках и сотнях других городов и поселков убивали не всех. Нацисты очень быстро сообразили (или, может, их НАТОвские «наставники» подсказали?) что из недобитого населения получается отличный живой щит. Загони людей в подвал, напиши на стенах крупно «ЛЮДИ» — и пожалуйста, на верхних этажах можешь устраивать хоть минометное гнездо, хоть снайперское, да хоть центр управления.

Потому что русский солдат с мирными не воюет. Он их – спасает. Иногда и ценой собственной жизни.Потому, что ему не все равно, что с ними будет. Потому, что он не убийца. Он — солдат.

(Дневник Автора)

— Потом они этот ДК собирались взорвать, — продолжал Шатун, — вместе с запертыми там людьми, чтобы обвинить в этом Россию. Как сделали в Буче. Но заминировать клуб изверги не успели, мы продвигались быстрее. Помню, как мы выводили жителей из здания клуба. Они не выходили – выбирались, почти выползали наружу: высохшие, обезвоженные, полуживые, едва стоящие на ногах, словно узники какого-нибудь Равенсбрюка или Дахау. Тут ещё бой шёл, нацики закрепились вон в тех домах, – Шатун указал на едва различимые в рассветном тумане остовы нескольких двух- или трехэтажек, похожих на те, что после Великой Отечественной строили пленные немцы. – Дома там добротные, их фашисты пленные в сорок девятом строили, — подтвердил он мою догадку. – Как будто не дом, а ДОТ с «линии Зигфрида».

Мы мирных в сумерки выводить стали, а до этого на бандер накат сделали. Ясное дело, выбить их из домов даже не надеялись, они за те руины зацепились, как клещ за собаку, но хотя бы заставили голову пригнуть. И выпустили людей. Ну, как выпустили – пришлось бойцам за ними спускаться, они в таком состоянии были, что некоторые не то, что по лестнице подняться – встать не могли без чужой помощи. Доходяги совсем. Вывели первых, а бандеры всё это срисовали. У них теплаки НАТОвские через одного, им что сумерки, что тьма кромешная – без разницы. Да ещё и “птичку” подняли, чтоб наверняка. В сумерках дрон, конечно, хуже видит, чем в светлое время суток, но и ты его в небе тоже не различишь — жужжит сверху, а где – непонятно. И давай по заложникам лупить из чего ни попадя – и АГС, и станкачи, и ручные пулемёты, и автоматы – всем, чем можно достать, били, хорошо, хоть снайпера у них не было с собой, да и снайпер в сумерках тоже не то, что ясным днём. Пару человек уложили – старушку, бывшую продавщицу из газетного киоска и пацана какого-то мелкого. Ну, мы тогда и поняли, что просто так они залог не отдадут. Раз уж не получилось у нас Бучу организовать, то всех завалят, а из подвала не выпустят.

Что делать? Смотрю, а Серый… это боец мой, познакомишься ещё, тоже парень с интересной историей… так вот, Серый свой броник с каской снял и на старика какого-то напялил – потом выяснилось, ветеран войны, при Януковиче хотели почётным гражданином сделать, поскольку он Попасную освобождал, да не успели – Майдан. А у новой власти новые герои, а старые для них враги. Мы с другими командирами знаками перебросились, пацаны быстро всё скумекали, может, и сами уже думали в эту сторону. Самых крепких выставили между ДК и санитарной мотолыгой — слава Богу, какая-никакая, а броня, а у бандер ничего тяжелее АГСа не было, да и поди ещё попади в мотолыгу удачно – ВОГом и на предельной дальности! В общем, сформировали боевое охранение, начали перестреливаться, били по вспышкам выстрелов. А остальные ребята свои броники и каски на заложников надели, так и вывели всех.

— Много людей потеряли? – спросил я, думая о тех ребятах, что снимали с себя спасительную броню, надевая на детей. Чужих детей. Пока ещё граждан формально другого государства, если этот бандитский анклав можно было назвать государством. 

— Ты знаешь, не много, — ответил Шатун. – Тут все направления стрельбы невыгодные, от прямой наводки храм перекрывает. Он тогда нас как Ангел-хранитель заступил… — Шатун вздохнул. – Веника с Боряном наповал – Веник пулю в лицо словил, был на первой линии, но без каски, каску мамке отдал с девчушкой мелкой. Пуля в висок… А Боряну в спину прилетело, когда он заднюю дверь мотолыги закрывал. “Трёхсотых” больше было – да почитай все, кто мирных выводил, что-то словили, но тяжёлый только один – Сыроеду из Саранска в челюсть прилетело, половину снесло, в Москву увезли, в Бурденко, и сейчас там, говорят, до сих пор состояние тяжёлое.

Ладно мы! Солдат стреляет в солдата – это нормально, на то она и война. Но как они могли бить по своим же? По женщинам, по старикам? Хотя… чего я удивляюсь? Я за это время такого навидался – не был бы уже седой, так враз бы поседел, как наш Серый.

Он огляделся вокруг и добавил:

— Светает… Идём, отведу тебя в ДК, покажу всё внутри, там всё нетронутое осталось – и Бухенвальд в подвале, и Саласпилс на втором этаже.

— А какие вообще наши дальнейшие действия? – спросил я. В общих чертах я знал, но хотелось конкретики.

— Ждём, когда сменится группа Пионера, — ответил Шатун. – Вместо него выйдет Рувим, а Пионер нам сюда подбросит один интересный документ. К вечеру подойдёт батюшка со своими крохами, а ближе к полуночи вас заберёт “Урал” Мамая. Так что у нас целый световой день.

— А где, кстати, был штаб у бандеровцев? – спросил я. – В застройке?

— Хуже, — ответил Шатун. – Они его прямо в храме расположили.

ГЛАВА 6: СТРАСТИ

Однако ж беда редко приходит одна. Наступает осень, становится холоднее, женщина простужается и заболевает. Она больше не может работать, с трудом поднимается с кровати, а потом и вовсе перестаёт вставать. Девушка преданно ухаживает за ней, но много ли она может, когда нет денег не только на лекарства, но даже на еду и тепло? Приходит зима, наступает Рождество, но в каморке под крышей совсем не радостно. Через несколько недель женщина умирает. Её хоронят в самом дешёвом гробу на краю заснеженного кладбища, на похоронах никого нет, кроме священника и дочери. Когда носильщики, ворча, что им бесплатно приходится копать мёрзлую землю, опускают в могилу гроб, на него падает маленькое птичье пёрышко, белоснежное и чистое, как слеза ангела. Откуда оно здесь?.. Ах, нет, это не пёрышко, а просто комочек снега…

После смерти матери хозяин дома выгоняет девушку из каморки. Он, может быть, пожалел бы бедняжку, но его жена, уперев руки в бока и топая ногой, требует, чтобы беременную дурочку немедленно вышвырнули прочь.

— Жаль блаженненькую, может, пусть живёт? — неуверенно спрашивает хозяин дома. — Всё равно каморку никому не сдать, никто не захочет в ней жить, под самой-то крышей…

Но супруга только смеётся ему в лицо.

— Тоже мне нашелся ангел! Если ты её оставишь, люди, чего доброго, ещё скажут, что это твоего ублюдка она носит!

И девушку гонят на улицу.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Сегодня страстями называют бурные чувства, душевные порывы – “одна, но пламенная страсть”, но изначально у этого слова было совсем иное, чуть ли не прямо противоположное значение. В изначальном русском языке слово «страсть» происходит от глагола «страдать» и означает, по сути, страдание. Все, например, знают о страстях Христовых – под этим словосочетанием подразумевается страшное время от взятия Его под стражу до смерти на Кресте.

При президенте Порошенко отец Иоанн умудрялся служить. Поначалу его вообще не трогали – вялые попытки перетащить его с приходом в раскольничий «Киевский Патриархат», продолжавшиеся едва ли не с момента ухода гражданина Денисенко[7], от Православия несколько усилились, но раскольники здесь, на Донеччине, не имели такой силы, как в центре.

Прихожан с каждым днём становилось всё меньше – народ разбегался из прифронтовой Попасной, а те, что оставались, боялись лишний раз пройти по улице – в городе хозяйничали боевики. На местных они смотрели в лучшем случае как на граждан второго сорта. Схватить человека на улице по подозрению в «пророссийской ориентации», всласть над ним поиздеваться и отпустить было для них любимым развлечением. Хорошо хоть, активничали они, в основном, по вечерам…

На «большой земле» находятся и те, кто обвиняет священников РПЦ, служащих на территории, называемой Украиной, едва ли не в пособничестве бандеровцам. Что сказать? Бог им судья. Быть православным священником, не раскольником под бандеровской оккупацией – уже подвиг. Вести службы, зная, что в любой момент в храм могут вломиться вооружённые боевики, никому такого не пожелаешь. Во время службы к отцу Иоанну тоже вламывались, но Бог миловал – голос священника до поры до времени умиротворял даже вечно полупьяных боевиков, и ни разу богослужение не было сорвано. Бог хранил редеющий приход батюшки до тех пор, пока власть не сменилась.

Да уж, назвать Петра Алексеевича Порошенко порядочным человеком – всё равно, что назвать акулу вегетарианкой. При нём сформировались нацбаты, при нём обстреливали города Донбасса – Донецк, Луганск, Горловку; при нём каратели зверствовали в Мариуполе и других оккупированных городах, при нём нацисты не раз и не два пытались отрезать Республики от России – и всякий раз оказывались в котле.

При нём террористы взорвали ЛЭП, поставляющие в Крым электричество, перекрыли канал, снабжающий полуостров водой. При нём возобновились массовые гонения на Православие (хотя они и при Януковиче не останавливались, просто затихали до поры), начался отъём храмов, был получен проклятый Томос…

 Но всё-таки Порошенко был чересчур аккуратен, по мнению его западных хозяев; он не спешил серьёзно задирать Россию, отчасти понимая, что даже при поддержке НАТО Украине в этом случае ничего хорошего не светит, отчасти – потому, что не хотел терять свои активы на территории России.

Поэтому нерешительного Порошенко решили заменить на совершенно чокнутого комика. Смешно сказать, но Зеленский изначально позиционировал себя как чуть ли не пророссийский, обещал закончить войну на Донбассе… и ведь закончить войну на Донбассе он действительно планировал – надеялся разбить силы Республик до того, как Россия начнёт что-то предпринимать, и зачистить мятежную донецкую землю от «сепаратистов» проверенными методами гестапо. А в качестве полигона для такой зачистки использовали захваченные бандеровцами города Донецкого края – Мариуполь, Славянск, Краматорск, Соледар…

И, конечно, Попасную.

* * *

Февраль, день Святого Валентина. Идёт снег, такой крупный, что кажется, будто с неба падает птичий пух. На площади развернулась шумная праздничная ярмарка, в толпе гуляющих много счастливых влюбленных пар. Легко одетая беременная девушка — совершенно чужая в этой толпе. На неё оглядываются, показывают пальцами, мальчишки свистят ей вслед, и все, кому не лень, перешёптываются за спиной дурочки.

— Да лучше бы она сдохла, чтобы так жить! — кривит личико нарядная, одетая в дорогую шубку девица. — Не дай Бог, окажись я на её месте, я бы с Горы самоубийц сбросилась.

Девушка слышит её слова, останавливается и смотрит на гору. Затем решается и направляется к ней. Идти ей трудно, живот уже большой и мешает, каменные ступени обледенели. Но девушка упорно взбирается по скользкой дороге, оступается и падает, разбивает колени, но снова встаёт и идёт дальше. От боли и ветра на глазах выступают слёзы, текут по лицу и замерзают на щеках, но девушка не всхлипывает, а улыбается.

— Я прыгну и улечу. Навсегда улечу отсюда. Я знаю, есть такое место, где всё по-другому, я видела его во сне. Я улечу, улечу туда… — бормочет она себе под нос.

Обними меня, ветер, за плечи,

Распуши мои белые крылья.

Унеси ты меня далече

В край счастливый, где нет бессилья…

И вот она уже на вершине, откуда и небо, и птицы кажутся такими близкими… Девушка видит развалины церкви, от которой остались только развалины стен. А рядом разрушенная фигура ангела — отведённое в отчаянном усилии крыло, словно кто-то, напрягая все мышцы, пытается разорвать невидимый кокон.

Там, на вершине, девушка спотыкается снова и падает перед самой фигурой ангела, но поднимается вновь. Снег идет всё гуще, и хлопья всё крупнее, словно ненастоящие.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Днём вспоминать недавнее прошлое было проще. Днём, когда светит солнце, тьма кажется немного нереальной. В январе двадцатого в город стали прибывать войска. Готовилось что-то серьёзное. Батюшку взяли в феврале, бросили в подвал ДК, где уже сидело несколько десятков таких же, как он, задержанных по подозрению в «работе на Москву» и «сепаратизме». Некоторых вытаскивали наверх, на второй этаж, где проводили допросы, попросту говоря, пытали. Пытали почему-то в библиотеке – какая-то у бандеровских палачей извращённая любовь к библиотекам. Отец Иоанн до сих без дрожи не мог вспоминать тот день, когда оказался в ней сам – это было в начале апреля, на последней седмице Великого Поста. Сначала его не трогали, просто предложили подписать бумагу о переходе прихода в ПЦУ и передаче храма украинской армии на добровольных началах. Обещали выделить для богослужения помещения в ДК на втором этаже, напротив библиотеки.

Он отказался. Его не били, попросили подумать. Как бы невзначай показали пятна крови на стенах, окровавленный хлыст… а в Вербное воскресенье спросили о его решении.

Он опять отказался. Его не трогали до полуночи среды. В среду начали пытать.

Пытали не особо изощрённо. Избивали хлыстом, милицейскими дубинками, самодельным шокером. Раздели до исподнего, переодели в какую-то хламиду из дерюги. Подходили, кривляясь, просить благословения – и снова били куда попало. Два дня не давали спать – едва закроешь глаза, рывком ставят на ноги и бьют. «Радуйся, слуга Божий!»

В четверг отрубили два пальца. В пятницу выбили зубы и едва не выкололи глаз. Прижигали раскалённым шомполом раны от предыдущих побоев. От боли он терял сознание – его приводили в себя, вливая в горло чистый спирт, который он рефлекторно сплёвывал, опять били… Ещё раз предложили отречься – он отказался уже почти что механически, несознательно. Но отказался.

В какой-то момент отец Иоанн понял, что скоро умрёт – и ошибся.

После обеда пытать перестали, и его мучители куда-то ушли, оставив его наедине с парой молчаливых охранников. Он лежал на залитом его же кровью паркетном полу, боясь пошевелиться – болело всё.

Потом пришли двое. Подняли его, как мешок, отволокли в подвал и бросили там. В подвале народу осталось меньше – четверо старушек, все из его прихода, да два каких-то пожилых рабочих, ему незнакомых. Они, как могли, обтёрли его раны влажными тряпками, собирая ими влагу со стен – никакой другой помощи они ему оказать не могли.

Субботу он лежал на полу и ждал смерти. Вместо смерти ночью опять пришли те двое, а с ними ещё один, в форме без шевронов и знаков различия. Холёный такой блондин, лицо даже интеллигентное. Посмотрел на него, поцокал языком и велел вытащить наверх.

Наверху им занялся местный коновал. Обработал раны, наложил стяжку на обрубки пальцев, правую руку и правую голень забрал в шины. Всё происходило под наблюдением того неизвестного, что пришёл за ним в подвал. Когда фельдшер закончил, тот уселся на кушетку, невесть как оказавшуюся в ДК (кажется, раньше отец Иоанн такой мебели там не видел), и сказал:

— Вы крепкий орешек. Сами понимаете, приход вам не вернут, в храме служить вы больше не будете. Но мы предлагаем вам возможность выжить.

— Переходить в ПЦУ… не буду, — еле слышно прошамкал отец Иоанн.

— И не надо, — ответил бандеровец. – У нас тут дети, нужно, чтобы за ними кто-то присматривал и не задавал вопросов. Вы согласны?

Отец Иоанн кивнул, а затем, исчерпав все силы, потерял сознание.

* * *

— Смотрите! – кричат внизу. — На вершине кто-то есть! Очередная самоубийца.

— Вот дураки, — качает головой старуха, торгующая пряниками и леденцами в форме сердечек. — Чуть не каждый год в этот день кто-то так и норовит с этой скалы спрыгнуть. Любовь, говорят. Да и в другие дни тоже бывает…

— Молодые. Глупые. Жизнью не дорожат, — вторит ей другая торговка, продающая подушки-сердечки.

По площади идут двое молодых людей, один из них задирает голову, чтобы посмотреть на вершину горы, и шапка падает с его рыжих волос.

— Так это та самая… Дурочка… — догадывается он. — Жалко её…

— Ишь ты, какой жалостливый стал! — хохочет его приятель — сын мэра. — У тебя спина не чешется, случайно? Крылья не растут? Нашёл, кого жалеть! Да туда ей и дорога. Мир только чище будет. Чем меньше на свете таких уродов, как она, тем лучше… Ну, ладно, будь здоров! Пойду домой к жене, а то она меня совсем запилит. Ох уж эти беременные со своими капризами…

Поднявшаяся над суетой девушка ничего этого не слышит. Она подходит к обрыву скалы и хочет шагнуть вниз. Налетевший ветер толкает её в грудь, отбрасывая от края, и на руку ей опускается маленькое пёрышко. Девушка смотрит на него, бормочет «Значит, не время» и поворачивает назад. Идти вниз по скользкой лестнице без перил ещё тяжелее и страшнее, но девушка улыбается, и слёз на её щеках уже нет — точно солнце после дождя выглянуло из-за туч.

Девушка находит себе пристанище на заброшенной голубятне, где ещё остались голуби. Она собирает их перья и пух, они служат ей подстилкой. Девушка счастлива — теперь у неё есть питомцы, и не один, а целая стая! По ночам голуби воркуют, и девушке кажется, что это мать поёт ей колыбельную. А кто-то из городских кумушек рассказывает — вот те крест, своими глазами видела! — будто холодными вечерами голуби слетаются к девушке и окружают её со всех сторон, словно согревая своим теплом. Чего только не придумают люди!

Живёт девушка милостыней, которую просит на главной площади — ведь с тех пор, как рухнул храм на горе, в городе больше не осталось церквей. Подают беременной дурочке мало и неохотно, но, видимо, ей всё-таки как-то хватает, раз она доживает до тепла.

(Олег Рой, «Пёрышко»)

— Это какая-то очень страшная сказка, — говорит маленькая Варюшка. А Света, чуть постарше её, качает головой – она понимает, что эта сказка не страшнее жизни. Её – так точно.

— Сказки часто бывают страшными, — задумчиво говорит Слава, уже подросток, и чешет щеку, на которой виден уродливый шрам. – Но всегда хорошо кончаются. Эта сказка закончится хорошо, да?

— Я не знаю, — слегка лукавит отец Иоанн. Он не знает. Эту не-сказку он прочитал в плену, когда выздоравливал. Его держали на втором этаже, в том самом помещении, где ему предлагали сделать храм ПЦУ. Там тоже были книги, и в перерывах между молитвами отец Иоанн читал их. Читал он быстро. Почти у всех его книг не имелось или начала, или конца – они были разорваны, без обложек, с выдранными страницами…

 У его истории тоже не было еще конца. Точно так же, как и у истории концлагеря «Вэсэлка».

Сначала его перевели в садик, потом, когда в Попасную уже вошли наши, отправили в ДК, но не в подвал, а в уже знакомую комнату наверху, где было много книг. Отправляли в спешке, и именно тогда отец Иоанн сумел стащить гроссбух, с которым носился Чёрный человек – тот самый, что спустился за ним в подвал. Отец Иоанн так и не узнал, кто это. Говорил он с едва заметным акцентом, с упором на шипящие, иногда глотал гласные. У «Вэсэлки» он был кем-то вроде коменданта. Проверял каждое утро и каждый вечер детей по списку, присутствовал при том, как их уводили куда-то, откуда они больше не возвращались.

 Их заперли в комнате, и отец Иоанн жадно приник к окну, из которого ещё не вылетели стёкла, глядя на свой храм, такой близкий – и такой далёкий. Дети сгрудились вокруг него и тоже смотрели. Снаружи шел бой – не прямо на площади, а справа от неё. Бой приближался.

О них словно забыли. Хотя почему «словно»? наверно, о них действительно забыли. Когда перестрелка приблизилась к перекрёстку, отец Иоанн убрал детей от окон, и вовремя – через минуту шальная пуля выбила стекло. Какой-нибудь голливудский супермен, наверно, воспользовался бы этим для того, чтобы спасти детей из плена, но отец Иоанн не умел летать, как ангел или лазать по стенам, как человек-паук. Он просто собрал всех детей в самом дальнем углу и читал им сказки под звуки стрельбы. К окну он подошёл лишь однажды, вернее, подбежал — когда снаружи так громыхнуло, что даже уши заложило, и ночь озарилась яркой вспышкой. Сердце в груди сильно сжалось, и, как оказалось, не зря – Никольский храм был объят пламенем…

 ГЛАВА 7: ДОМ СПАСЕНИЯ

Собор святого Николая Чудотворца – Никольский храм – возвели больше века назад, в 1909 году. Он пережил революцию, гражданскую войну и Великую Отечественную, его закрывали, превращая то в зернохранилище, то в конюшню, то в Дом пионеров – и всякий раз храм восставал, возрождался, оживал…

И вот теперь он стоит передо мной – истерзанный собор в истерзанном городе. Крыша провалилась внутрь, лишь каркасы над приделами, как скелеты, обозначали места, где раньше сияли купола…

На войне всякое бывает: и шальные осколки, и снаряды не всегда летят туда, куда намечено. Но по храму святого Николая Чудотворца били прицельно. Сознательно. Намеренно. По воронкам легко было определить, откуда стреляли – все снаряды летели с севера, куда откатились вышвырнутые из города нацисты. Видно было, как старались они убить святое место.

Внутри выгорело все. Даже иконостас сгорел. Даже роспись стен сменилась выжженной чернотой, лишь контуры святых ликов кое-где еще можно было разглядеть. И – бесчисленные следы бандеровских пуль; словно в бессильной своей злобе они расстреливали даже святые лики. Впрочем, почему – “словно”? И расстреливали, и жгли, и взрывали.

Убивали храм безжалостно. А он – выжил!

(Дневник Автора)

— Вы, когда сюда ехали, распадок проезжали, — под берцами Шатуна похрустывало что-то, словно он шел по битому стеклу. – Овраг такой здоровенный, он нам во время штурма очень помог. А когда-то по этому оврагу шла тайная тропа от Запорожья на Дон. Тогда Запорожская сеть была форпостом Русского мира в дикой степи. И однажды казаки, проезжая по этому оврагу, остановились попить у ручья, который по нему протекал, и обомлели – на дереве висела икона святого Николая Чудотворца. И висела так, будто её туда повесили, когда деревцо совсем маленьким было, а дереву-то уже лет сто. Мимо него казаки не раз проезжали, и никакой иконы на нём не было! Образ бережно сняли, привезли в Сечь, и тогда атаман Сирко – был такой деятель, сподвижник Хмельницкого, гонял ляхов да турок с татарами по Южному краю[8] — повелел на месте обретения иконы за сечевой счёт построить храм. А потом уже вокруг и станица выросла, из которой, в свою очередь, и развилась Попасная. Казаки на местных лугах сменных коней выпасали, так название города и появилось.

Умиротворяющий рассказ Шатуна резко контрастировал с тем, что я видел вокруг. Храм выгорел весь, сгорел иконостас, стены были замазаны чёрной копотью, краска на них тоже обгорела. Кое-где виднелись всё-таки контуры святых, некогда воплощённых на фресках, и я с ужасом разглядел на этих контурах пулевые раны. Не такие, как пуля или осколок оставляют на излёте, а такие, словно по образам кто-то палил специально. 

Шатун подтвердил мою догадку:

— Бандеры, когда штаб тут свой держали, над храмом глумились. Расстреливали иконы, писали на стенах похабщину. Может, даже и хорошо, что огонь всё очистил. Но есть то, с чем им не удалось совладать. Хочешь, настоящее чудо покажу?

Я кивнул головой, и Шатун потянул меня наружу, во двор, изрытый воронками.

— Нацисты снова стреляют по храму, но сейчас так уже не развернёшься. Мы их арту срисовываем, и сразу по ней работаем, так что прилетает сюда нечасто, но ухо надо держать востро. Пару раз РСЗО пускали, мы перехватили. БПЛА-камикадзе залетают порой.

— Что же им так покоя не даёт? – удивился я.

— Сейчас увидишь, — пообещал Шатун.

И я действительно увидел.

Позади меня были остатки поклонного креста – фигурке Христа на нём хорошо досталось, вместо рук и ног – обрубки. А прямо передо мной на стене висели две фрески. Несмотря на то, что и на них виднелись следы от осколков, не узнать тех, чьи лики смотрели на меня, было невозможно – апостолы Пётр и Павел, называемые Первоверховными…

— Помню, как мы впервые их увидели, — сказал Шатун, осеняя себя крестом; я последовал его примеру, — как стояли перед этими ликами солдаты России – бойцы ВС РФ, «Вагнеры», ополченцы, совсем молодые и почти старики. Стояли плечом к плечу православные, мусульмане, буддисты, вовсе неверующие – молча, глотая рыдания, не давая пролиться жгучим яростным слезам. Но они пробивались, оставляя на потемневших щеках светлые дорожки… Немыслимо, невероятно, этого просто не могло быть, что могло уцелеть в этом аду? Те, кто жизнью и смертью своей засвидетельствовали Христову проповедь, оказались сильней взрывчатки и автоматных очередей, осколков и пламени. Чудо. Знамение!

И суровый Шатун благоговейно склонил голову.

— Надо забрать их отсюда! – с пылом сказал я. – Ведь нацисты их в покое не оставят. Ваша разведка говорит, что о них знают и попытаются уничтожить!

— И как ты их отсюда заберёшь? – поинтересовался Шатун. – Стену придётся пилить. Краном снимать. Думаешь, бандеры будут на это смотреть безучастно? Слышал, дрон пролетал? Это наблюдатель, а иногда и боевые прилетают. Мы их сбиваем, конечно… а если сюда технику подогнать, так нацики могут и чем-то посерьёзнее садануть – «Точкой», «Смерчем», «Ураганом»…

— Так что же, ничего не делать? – спросил я, глядя на профиль Шатуна. Тот, чуть склонив голову, всё так же смотрел на иконы. – Ждать, пока они не найдут способ…

— Да, — перебил меня Шатун, оборачиваясь ко мне. – Именно так. Я верю, что это – чудо Божье. Что Бог не просто так сберёг эти лики. Не для того же, чтобы бандеры их уничтожили, верно?

Я машинально кивнул, хотя в душе всё равно был не согласен. А если у них получится? Мало, что ли, храмов они уже уничтожили, начиная с 2014 года? На момент начала СВО только в ДНР бандеровцы сравняли с землей семьдесят храмов, и почти столько же в ЛНР!

Подойдя к иконам, я опустился на колени и совершил земной поклон, а потом пообещал тихо, но твёрдо:

— Я вернусь за вами. Обещаю.

Мы пошли обратно к ДК, где нас уже ждал Пионер с журналом детского концлагеря. Это важно – вывезти из города уцелевших детей, которым пришлось пережить настоящий ад, доставить на “большую землю” свидетельства преступлений нацистской хунты. Это не менее важно, чем спасти чудесные образы, которые Бог сохранил невредимыми в горниле боя…

Выходя, я внезапно услышал тихий, незнакомый голос:

— Ты вернёшься, когда придёт время.

— Я так им и сказал, — ответил я Шатуну, думая, что это он. – Я вернусь за ними.

— Кому сказал? – удивился боец. – Ты о чём вообще?

* * *

Настаёт весна, и солнце пригревает яростно, словно спеша наверстать упущенное за долгую зиму время. В один из таких особенно солнечных дней у девушки рождается ребёнок. Когда он появляется на свет, в заброшенной голубятне словно начинается снегопад из множества перьев, которые вдруг поднимаются с пола и летают, кружатся, танцуют в столбе яркого света, льющегося через открытое окно на крыше.

Ребёнок — мальчик с ангельским лицом и большим горбом за спиной. Теперь девушка просит милостыню, держа на руках завёрнутого в какую-то рваную грязную тряпку младенца. Тот почти никогда не плачет и уже с первых дней смотрит на мир огромными, широко распахнутыми глазами с таким интересом, будто всё понимает и хочет узнать как можно больше.

У сына мэра тоже родился ребёнок, и тоже мальчик, совсем не намного младше горбуна. Сын мэра выгуливает разодетого в пух и прах отпрыска вместе со своей похожей на гламурную свинку женой и, проходя мимо нищенки с малышом на руках, всегда презрительно кривится и отворачивается.

Быстро идёт время. Горбатый мальчик растёт. На улице над ним смеются, дети гонят его прочь, не позволяя участвовать в своих играх.

— Горбун, урод, сын чокнутой потаскухи, — звучит ему вслед.

Маленький горбун тяжело переживает насмешки.

— Мама, почему я не такой, как все? — спрашивает он у матери.

Она чудесным образом изменилась, теперь лицо её, хотя по-прежнему кажется неземным, стало словно мудрее, только, как и её собственная мать, улыбается она теперь не так, как в юности, а очень горько, словно на улыбку накинули вуаль печали.

— Нет ничего хуже, чем быть таким как все, — отвечает она. — Если ты во всём такой, как все, то ты просто никто.

— Лучше бы я был никем, чем уродом, — сокрушается горбатый мальчик.

— Ты не урод, — возражает мать. — Ты прекрасен. Ты умный и способный, ты сам научился читать. И у тебя чистая и добрая душа.

— Но никому нет дела до моей души! Все видят только мой горб.

Мать обнимает сына и усаживает его рядом с собой на усыпанный перьями пол старой голубятни.

— Слушай, я расскажу тебе кое-что, чего ты не знаешь. Это не горб. Это крылья. Крылья ангела, которые прорастают внутри тебя. Это действительно очень больно. Презрение людей тоже причиняет боль, но и это ещё не настоящая боль. Когда тебе станет по-настоящему больно, твои крылья распахнутся и красотой затмят всё на свете. Ты будешь самым прекрасным!

 — Но это произойдёт ещё не скоро, — вздыхает мальчик. — А как же мне быть сейчас?

— Мечтай, — отвечает мать. — Смотри в небо и мечтай. Как бы тебе ни было плохо, ты можешь всего лишь взглянуть на небо и понять, что жизнь всё-таки прекрасна. Наши мечты улетают в небо, как птицы и ангелы. Создатель не дал человеку крыльев, но лучшим из людей он подарил душу, способную летать. Ты — лучший из людей, у тебя именно такая душа.

Но мальчик ещё слишком мал, чтобы понимать: о самом сокровенном никогда нельзя рассказывать другим. Они обязательно используют это против тебя и причинят невыносимую боль.

Мальчик идёт в школу, и там дети тоже издеваются над его горбом.

— Это не горб, — обиженно кричит он. — Это крылья ангела! Так сказала моя мама.

Дети показывают на него пальцами и катаются со смеху.

— Мальчик, твоя мама не в себе, — говорит учитель. — Ангелов не бывает, это только сказки. Твой горб — это болезнь, тебе надо показаться врачу. А сейчас все рассаживаемся. Сегодняшняя тема урока — сказки. У вас есть любимые сказки?

— Моя любимая сказка «Ангел» Ганса Христиана Андерсена, — говорит горбун, подняв руку, но учитель делает вид, что не слышит.

— Сказка про хитрую жабу и её сына! — поднимает руку другой мальчик, и его учитель вызывает к доске и гладит по голове.

После урока к горбуну подходит самая красивая девочка в классе.

— Я хочу послушать сказку про ангела, — говорит она. — Расскажи мне её, пожалуйста.

— Хорошо, — охотно соглашается горбун. — Я расскажу её тебе после школы.

Горбатый мальчик и самая красивая девочка идут домой вместе. Мальчик рассказывает сказку об ангеле так хорошо, будто читает по книге. Девочка слушает, по её щекам текут слёзы.

— Какая чудесная сказка! — говорит она. — А ты знаешь ещё какие-нибудь сказки? Такие же хорошие?

— Да, — отвечает мальчик. — Я знаю всю книгу сказок Андерсена наизусть. Ведь это единственная книга, которая у меня есть. Я нашёл её на улице. Думаю, кто-то потерял её. Наверное, нужно было отнести книгу в полицию, как всегда надо делать с потерянными вещами. Я так и собирался, но решил, что не случится ничего страшного, если я сначала прочту книгу. Но когда прочёл, то понял, что уже не смогу с ней расстаться. Хотя мне и немного стыдно, ведь получается, что я взял чужую вещь без разрешения…

— Какой ты смешной! — улыбается девочка. — Было бы из-за чего переживать! Не из-за чего!

— Но как же не из-за чего! — возражает мальчик. — Ведь эту книгу, наверное, потерял какой-то другой ребёнок, и ему очень грустно и жалко любимые сказки. Может быть, он даже плачет.

— Да ладно! — машет рукой девочка. — Ничего ему не грустно! Наверняка родители уже купили ему взамен другую книгу.

— Ты думаешь? — лицо горбуна проясняется.

— Ну, конечно! — уверяет девочка. — Мои папа и мама всегда так делают, когда я что-то теряю или порчу. А теперь расскажи мне ещё какую-нибудь сказку из твоей книги!

Горбун и девочка начинают дружить. Каждый день они ходят домой из школы вместе и разговаривают обо всём на свете. Мальчик рассказывает девочке сказки Андерсена. А ещё он рассказывает ей свои мечты и фантазии, сочинённые им самим истории о птицах и ангелах, которые получаются даже лучше и красивее сказок.

Но другие дети в школе замечают их дружбу и смеются над девочкой.

— Хи-хи-хи! Невеста урода! — дразнятся подруги. — Вот вырастешь, выйдешь за него замуж, все тоже будут звать тебя Горбуньей!

Девочка убегает в слезах. А после уроков заявляет мальчику:

— Ты урод, над тобой все смеются! Я не буду больше с тобой дружить!

Мальчик молча разворачивается и уходит домой один. Ему очень тяжело, но он не рассказывает о своём горе никому, даже маме : он уже учится справляться со своей болью сам. Проходит день, второй, третий. А на четвёртый, возвращаясь домой, мальчик видит, что самая красивая девочка ждёт его, спрятавшись за углом. Девочка выходит, оглядывается вокруг — нет ли кого поблизости? — и говорит ему:

— Знаешь, я иногда буду приходить к тебе. Только когда никто не видит. А сейчас снова расскажи мне об ангелах!

(Олег Рой, «Пёрышко»)

Вхраме бандеровцы устроили свой штаб. На колокольне у них был наблюдательный пункт, который очень сильно мешал нашему продвижению. Казалось бы, чего проще – один удар «Пионом» или ФАБом – и колокольня обрушится грудой кирпича, похоронив всех нацистов в общем кургане… И ведь все это у нас было: и штурмовая авиация с могущественными ФАБами, и «Пионы» — самые мощные в мире системы полевой артиллерии, и крылатые ракеты, которые невозможно перехватить.

Но – бить по храму?

По храму, по школе, по больнице, роддому, кладбищу.

Они – бьют, не задумываясь. Мы – нет.

Если бы мы воевали, как израильтяне в Газе – СВО закончилась бы за неделю. Попасная не простояла бы и суток. Превратилась бы в груды щебня вперемежку с гигантскими, с дом, воронками.

Ей и так досталось.

В этом разница между нами и ими. Мы воюем ради жизни. Они несут смерть и разрушения. Мы спасаем. Они уничтожают.

(Дневник Автора)

 В ДК нас встретила суета. Ещё на подходе было слышно, что перестрелка на севере усиливается. Незнакомый мне боец с гроссбухом под мышкой бросился к нам:

— Что случилось, Шумахер? Где Пионер?

— Отправился на передок, — отрапортовал тот, протягивая мне журнал. – Мне велел вас дождаться и тоже двигать. Вот…

— Это та самая папка? – спросил я у Шатуна. Он кивнул и спросил у Шумахера:

— А что на севере-то?

— Бандера прёт, як скаженный, — ответил тот. – Даже танки подбросили. И говорят, что разгружается дальнобойная арта. Небось, хотят контрудар делать, чтобы нас с площади выбить, только их… только они скорее устанут. Всё, я к своим.

— Перелёт вызывает Шатуна! – ожила рация на подвесе разгрузки моего сопровождающего. – Шатун, бери своих, бэка[9] побольше и двигай на передок. Гостю скажи, пусть дождётся Мамая с Могилой.

Шатун посмотрел на меня чуть растеряно:

— Всё слышали? Приказ есть приказ…

— Ага, — кивнул я. – Ну, с Богом тогда. Как вернусь, свидимся.

— Дай-то Бог, — ответил Шатун и поспешил к своим бойцам.

Шатуна я больше не увидел. В тот же день он погиб, отражая контратаку ВСУ. Погиб Серый, погиб Шумахер, Пионер был тяжело ранен и отправлен в Москву; он уже три года на лечении, из них год провёл в коме.

Но контратака была отбита.

Мне велели спускаться в подвал, служивший тюрьмой, и пережидать артналёт. Отец Иоанн с детьми уже были там. 

Зайдя в подвал, я заморгал: понадобилось время, чтобы глаза привыкли к скудному освещению. Прилепленная воском к выступу стены горела маленькая свечка. В неверном ее пламени я едва разглядел высокую фигуру священника и сгрудившихся вокруг него ребят. Потом, присмотревшись, увидел, что были там и подростки, и совсем малыши — самой младшей едва ли минуло три года. Была даже почти взрослая девушка; испытания состарили ее, и, несмотря на невысокий рост, ей можно было дать не ее паспортные, как я потом узнал, 15 лет, а сильно больше. О том, что с ней было, чего она натерпелась в плену, я предпочитал малодушно не думать.

Отец Иоанн что-то рассказывал детям. Я прислушался…

* * *

Время летит быстро, быстрее, чем самая проворная птица в небе. Мальчик подрастает и становится юношей. Он давно уже не ходит в школу. Он много работает и, несмотря на горб, берётся за любую работу, чтобы прокормить себя и мать. Они по-прежнему впроголодь живут на голубятне и ходят в лохмотьях с чужого плеча, но, по крайней мере, матери больше не надо просить милостыню на главной площади и терпеть насмешки и унижения.

Самая красивая девочка в классе тоже подрастает и становится девушкой. Она прекрасна и похожа на ангела — во всяком случае, так кажется горбуну. Девушка по-своему привязана к нему, но стесняется этого и разговаривает с юношей, только когда поблизости никого нет. Если она встречает его, когда идёт с родными или с подругами, то всегда проходит мимо.

Бывший сын мэра пошёл по стопам отца и тоже стал городским главой. И теперь уже сыном мэра все называют не его, а его сына — почти ровесника горбуна. Нынешний сын мэра лицом очень похож на своего сводного брата, но он совершенно здоров, высок, строен и, конечно же, дорого и красиво одет.

 Мать мальчика незаметно словно угасает. Кажется, что кто-то подкручивает фитиль её жизни. С каждым днём она становится всё незаметнее и тоньше, всё слабее и печальнее. Однажды она засыпает вечером, а утром просто не просыпается. Перепуганный юноша бежит за врачом, тот поддаётся на уговоры и идёт с ним, хотя и знает, что ему не заплатят. Долг врача помогать любому: доброму и злому, счастливому и несчастному. Врачу неважно, что говорят другие люди о его пациенте.

— Вы живёте здесь? — ахает врач, оказываясь на голубятне. — Какой ужас! Грязь, антисанитария, птицы, которые могут принести любую заразу… Странно, что вы с матерью вообще как-то протянули до сегодняшнего дня.

— Доктор, маме ещё можно помочь? — волнуясь, спрашивает юноша.

— Нет, — качает головой врач. — Она уже никогда не проснётся. В её горле было вот это маленькое пёрышко. Видимо, твоя мама случайно вдохнула его во сне. Пёрышко не дало ей дышать, и она умерла. Но это была лёгкая смерть, быстрая и без мучений. И поверь: так для твоей мамы гораздо лучше.

Сын хоронит мать на краю кладбища, рядом с могилой своей бабушки. А девушка, в которую он влюблён, как раз в это время соглашается поехать кататься с сыном мэра. Проезжая, кабриолет обдает грязью замершего на обочине горбатого парня с иконописным лицом, который возвращается с похорон матери. На его ботинке прилепилось крохотное птичье перышко. Горбун провожает кабриолет взглядом и видит в нём свою любимую.

— Смотри, — говорит сын мэра, указывая на горбуна. — Как этот урод на нас уставился! В городе говорят, что у тебя с ним шуры-муры…

— Что ты, что ты! — отпирается девушка. — Ну, сам подумай, как такое может быть: я и какой-то горбун! Да, он влюблён в меня, в меня многие влюблены, и мне его немножко жаль, самую капельку, но ничего больше!

— Ишь, какая ты добрая! — хохочет сын мэра. — Прямо ангел.

Горбун ждёт свою возлюбленную у её дома. Уже поздно, солнце давно село, на улице темно, светятся окна и фонари, а девушки всё нет. Но вот она, наконец, возвращается — оживлённая, весёлая, румяная. От неё пахнет дорогими духами и вином.

— Я боюсь за тебя, — волнуясь, говорит юноша. — Зачем ты связалась с сыном мэра? Он плохой человек, как и все в его семье. Он не даст тебе ничего, кроме горя и страданий.

— Он подарил мне духи и серёжки, — хвастается девушка. — Посмотри, какие прекрасные бриллианты.

— Бриллианты, даже самой чистой воды, редко дарят от чистого сердца, — качает головой юноша. — Пожалуйста, очень тебя прошу, держись подальше от сына мэра!

— Да кто ты такой, чтобы вмешиваться в мою жизнь и диктовать мне, что делать, а что нет! — топает ножкой девушка.

— Я тот, кто тебя любит, — отвечает горбун. — И ты много раз говорила, что тоже любишь меня. Хотя я тебе и не верю.

— И правильно делаешь, что не веришь! — отвечает девушка. — Я не люблю тебя. То есть, я знаю, что ты хороший, и я неплохо к тебе отношусь, но как взгляну на этот твой ужасный горб…

— Это не горб, это крылья, — тихо возражает он.

— Крылья?! — она истерически смеется. — Вот из-за этих историй твоей сумасшедшей матери над тобой все и потешаются. Разве ты этого не понимаешь?!

— Нет. И не хочу понимать.

Юноша отворачивается и уходит.

А девушка смотрит ему вслед. Ей стыдно за свои слова, тяжело и горько на сердце, она хочет догнать его, но не решается. Только нагибается и поднимает с земли маленькое белое пёрышко.

— Крылья… — повторяет она и зачем-то прячет пёрышко в кулак.

(Олег Рой “Перышко”)

— Ой, — ойкнула малышка ростом едва ли мне до локтя. Ее кудряшки золотились в пламени свечи. — Как жалко мальчика! Но ведь они помирятся?

— Тише, — шикнул на нее худенький парнишка и положил ладонь со сбитыми в кровь костяшками ей на плечо. — Не мешай слушать, Варюшка!

— Не мешай, не мешай, — загомонили остальные. 

Я не успел ничего сказать, как отец Иоанн заговорил снова.

А на дворе снова февраль, и снова День Святого Валентина. В честь праздника сын мэра закатывает накануне грандиозную пирушку. На вечеринке собирается вся золотая молодёжь городка, дети самых богатых родителей. Все девицы наряжены и ухожены, но ни одна из них даже сравниться не может с самой красивой девушкой, которую любит горбун. На вечеринке девушка прямо нарасхват, её окружают толпы поклонников, наперебой приглашают танцевать. А сын мэра смеётся и всё подливает и подливает ей шампанское.

Утром девушка просыпается с больной головой в его спальне. Она хочет поцеловать парня, но тот отталкивает её.

— Отвали, и без тебя тошно.

И добавляет:

— Ты меня совершенно разочаровала. Оказалась бревно бревном. С каменной статуей в постели и то веселее, чем с тобой.

— Зачем ты так говоришь? — восклицает девушка. — Как ты можешь?! Я думала, ты любишь меня…

— Люблю? — хохочет сын мэра. — Совсем сдурела? Да ты такая же чокнутая, как твой горбатый дружок. Одного поля ягоды! Ох, как башка трещит…

— Но я… Но мы… — лепечет девушка, но сын мэра её больше не слушает.

— Пошла прочь! Надоела!

На площади ярмарка и праздничное гуляние — город празднует День Влюблённых. Девушка замечает стайку подружек и подходит к ним. Подруги, увидев её, так и катятся со смеху.

— Глядите, бревно пожаловало! — хохочут они. — Эй ты, ледышка! Весь город только и говорит, что в постели ты хуже каменной статуи. Ну, ты и осрамилась! Теперь ни один парень не возьмёт тебя замуж, даже самый завалящий. Разве что твой урод-горбун. Будешь с ним на голубятне век вековать!

Девушка в ужасе закрывает лицо руками и бросается прочь от подруг. Оказывается, сын мэра уже успел всем всё рассказать. И что ж теперь с ней будет?

Ей кажется, что весь город смотрит на неё и потешается над ней.

В толпе у прилавков девушка видит своих родителей и подходит к ним. Но даже они гонят её прочь от себя.

— Ах ты дрянь, дешёвка, потаскуха, шлюха! — кричит на неё отец. — Ославила нас на весь город! Теперь из-за тебя стыдно людям показаться!

— Бесстыдница! — вторит ему мать. — Уйди с глаз моих! Видеть тебя не хочу!

Перебранку слышат все вокруг, смеются, показывают пальцами. Не смеётся один только горбатый юноша. Он работает и в праздник — местный кузнец поставил его торговать ножами. Горбун подбегает к своей любимой и берёт её за руку:

— Не слушай никого! — с жаром говорит он. — Сейчас тебе очень больно и плохо, но всё пройдёт, всё забудется. Ты ещё обязательно будешь счастлива. Я позабочусь о тебе.

Но девушка отшатывается от него.

— Ты? Нет, ты мне не нужен! Я не хочу быть с тобой! Лучше прыгну с горы, чем буду жить с уродом!

И бежит прочь, прямо к горе.

Идёт крупный снег, валит всё сильнее и сильнее. И сквозь эту метель девушка, поскальзываясь и падая, поднимается на вершину скалы, туда, где стоят развалины церкви.

Внизу продолжается праздник. Шумит ярмарка, веселятся гуляющие. По главной площади с шумом прокатывает кабриолет, в нём сын мэра, по обеим сторонам от него новые пассии — ближайшие подруги девушки.

Все смеются.

Город не хочет знать о человеческой боли. Разве волнуют его чужие обиды? Разве почувствует он тоску одного-единственного сердца? О нет, в его кипящем котле и так достаточно компонентов. Солёная шутка, острое словцо, сладкое перешёптывание очередной парочки, кислая зависть одинокой некрасивой девицы… Варево бурлит, всё перемешено. Чем острее — тем лучше!

И вот девушка уже на вершине скалы. Ещё шаг — и она рухнет в пропасть.

— Мам, смотри, кто-то с Горы самоубийц прыгает, — дергает за подол свою мать ребёнок.

Горбун слышит эти слова, поднимает взгляд и видит свою возлюбленную на краю гибели. Ему вспоминаются слова матери: «Когда тебе станет по-настоящему больно, твои крылья раскроются». Но неужели для этого нужно, чтобы его возлюбленная умерла? Нет, ни за что! Если крылья не раскрываются сами, значит, им надо помочь!

Горбун хватает с прилавка большой нож, бежит к ближайшему дереву и, выдолбив в стволе отверстие, всаживает в него нож лезвием наружу. Поворачивается спиной и, вздохнув и зажмурив глаза, насаживается горбом на нож и режет его, надеясь высвободить крылья.

(Олег Рой “Перышко”)

Отец Иоанн заметил меня и замолчал. Потом, приглядевшись, шагнул ко мне, улыбнулся приветливо, протянул руку. Мы познакомились.

Я только собирался его спросить, откуда он знает, где читал или слышал сказку, которую рассказывал детям, как сверху нас позвали. Приехал “Урал”, за рулём которого теперь был Могила (а Мамай, раненый, сидел в кузове – пока суд да дело, они поучаствовали в отражении нападения нацистов. Мамаю прострелили плечо, а Могилу даже не цепануло). Пока мы выводили и усаживали в “Урал” детей, я успел узнать и его историю, и историю его «цыпляток». Ужасную историю каждого из тех, кого отец Иоанн называл этим смешным ласковым прозвищем…

Батюшка отказался ехать с нами:

— Моё место здесь, — сказал он. – Рядом с Храмом. Среди бойцов, среди тех, кто останется здесь жить.

— А как же сказка? – разочарованно спросила его светловолосая малышка, которую, как я знал, зовут Варя. – Ты же нам её не досказал.

— Вам вот этот дядя доскажет, — улыбнулся батюшка. – Он сам пишет сказки, и эту тоже он написал.

— Батюшка, — наконец спросил я, — откуда?…

— Я читал эту книгу, — признался отец Иоанн, — когда был в плену. 

— Ой, дядя, это правда вы написали? – затараторили дети. – А вы нам её расскажете? А там всё закончится хорошо?

И я понял, чем буду заниматься, когда “Урал” без огней на предельной скорости помчится по «дороге жизни». Я доскажу ребятишкам эту историю, только изменю чуть-чуть, сделаю конец счастливым. Эти дети нуждаются в сказках с хорошим концом, пусть даже страшных. Их собственная жизнь тоже была страшной сказкой, но какой же я писатель, если не смогу сделать так, чтобы у этой истории был счастливый конец?

А еще я понял, почему противнику нужен живым отец Иоанн. Казалось бы, зачем им один священник, у них своих достаточно. Ан нет: из него можно сделать хорошее знамя. Вот, мол, посмотрите — правда на нашей стороне, ведь даже священнослужители переходят на нашу сторону. А значит, с нами Бог!

И еще я понимал, зачем живым им нужен был я. Писатель. Инженер человеческих душ. Показать, как все обстоит “на самом деле”. Дать “полную картину происходящего”, достучаться своими литературными способностями до сознания людей. Написать, сказать, крикнуть всему миру, что правда — на стороне ВСУ. Наши враги не могут это сделать. Я бы — смог. Если бы заставили, конечно. А заставлять они умеют.

Потому я и ехал сюда: показать, написать. Но только — настоящую правду. Ту, которая есть на самом деле. Написать про разрушенный храм, про уцелевшие фрески, про детей, которых использовали как живой товар. Про то, как вершат таинство службы священнослужители, врачуя души бойцов и мирных жителей. Про мертвую Попасную и другие разрушенные города. Про нелегкую, но такую небходимую работу, которую делают наши бойцы.

Под звуки далёкого боя наш “Урал” тихо покинул площадь перед храмом и двинулся в сторону Дачного, а святые Пётр и Павел, перед которыми оказались бессильны обстрелы бандеровцев, провожали нас строгими взглядами…

Девушка на горе делает последний шаг к пропасти.

Из вспоротой плоти брызжет кровь, заливая снег алыми каплями, падающими по обеим сторонам, словно раскинутые крылья. Но что это?.. Над алыми каплями на снегу появляется тень, повторяющая их очертания. За спиной у горбуна начинают разворачиваться настоящие крылья…

Юноша взлетает над толпой, устремляется к горе и успевает подхватить девушку в последний момент, у самой земли. Девушка изумлённо смотрит на юношу. Он больше не горбат, плечи распрямились, фигура стала высокой и стройной. А за спиной крылья — две белоснежных крыла, обагрённых кровью. И лицо… Оно стало таким прекрасным… А, может, и не стало? Может быть, оно было таким всегда? Просто она этого не замечала…

Девушка протягивает руку юноше.

Но тут снегопад прекращается, и яркий, нестерпимо яркий луч света разрезает серые облака, как недавно нож разрезал горб юноши. Откуда-то с Небес раздаётся голос, слышный только им двоим.

— Ты поверил, и свершилось чудо, — говорит голос. — Так происходит раз в сто лет. Раз в сто лет Господь посылает на землю ангела, который рождается и живёт среди людей до тех пор, пока сущность его не возобладает над ним, и он не покажет всем, кто он на самом деле. А до этого познаёт он, что есть люди. Живя с ними, ангел наблюдает, как уничтожают они себе подобных, как ненависть преобладает в их сердцах над любовью, как не верят ни во что: ни в себя, ни в Бога, ни в чёрта. Людям не нужен Бог, ибо создают они себе иных кумиров — власть и деньги, положение и то, что они называют приличием, благопристойностью, но что по сути есть лишь тряпка, прикрывающая грязь…

— Значит, горбун на самом деле ангел? — спрашивает девушка. — Он родился, чтобы спасти нас?

И голос с Небес отвечает ей:

— Он стал ангелом, когда ради твоего спасения выпустил из себя крылья. Человек смертен, потому что живёт для себя. Ангелы вечны, потому что живут для других. Ангел — тот, кто видел самый тёмный мрак, но всё равно продолжает нести с собой Свет. В каждом из людей зреет искорка веры, добра и любви, но не всякий готов выпустить её наружу.

Юноша нежно берёт девушку за руку, и голос с Небес напутствует:

— Прощайся с ней. Пришла твоя пора покинуть людей и отправиться на Небеса. Тебе больше нечего делать в этом погрязшем во мраке мире.

— Нет, — качает головой крылатый юноша. — Я останусь… Если ты захочешь, — он смотрит только на девушку.

— Я… я очень хочу. Прости меня, — по её щеке бежит слеза, и он, наклонившись, осторожно стирает её губами.

— Я остаюсь, — повторяет ангел твёрдо.

— И откажешься от дарованного тебе высокого чина? Ты откажешься от блаженства и просветления ради той, которая столько раз предала тебя? — удивляется голос с Небес.

— Я откажусь от всего ради любви.

— Ну что же, это твой выбор, — отвечает голос.

Становится тихо, свет гаснет, небо снова покрывается тучами, опять начинает падать снег. Юноша и девушка остаются на земле. У юноши больше нет горба, но нет и крыльев.

А город по-прежнему не замечает того, что происходит. Люди часто принимают Божественный Свет всего лишь за перемену погоды — так им гораздо проще.

Один только маленький мальчик продолжает тянуть за юбку свою мать.

— Мама, мама, там был ангел! Я видел! Я сам видел! Девушка спрыгнула со скалы, а потом прилетел ангел и спас её.

— Не выдумывай! — мать резко выдёргивает подол из рук ребенка. — Фантазии до добра не доводят. Нет никаких ангелов, это всё сказки.

А на ладонь мальчика медленно опускается маленькое птичье перышко. Может быть, последнее перышко из утраченных кем-то крыльев…

А может быть, его всего лишь потеряла птица, которая ненадолго приземлилась, чтобы что-то склюнуть и лететь дальше.

Птица взмывает в небо и смотрит на город с высоты.

Она одна знает, что мир людей — это всего лишь школа ангелов, которые ещё не научились летать.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

(Из дневника Автора)

Вернуться в Попасную мне удалось только через три года. Всё это время храм и святые лики то и дело приходили ко мне в снах или просто всплывали в памяти. И всё это время храм продолжали убивать: одни обстрелы, совершенно бессмысленные с точки зрения военной, да и какой-либо иной логики, следовали за другими, превращая и без того израненный собор в руины. Когда нацистов отбросили настолько, что уже и дальнобойная артиллерия до Попасной не доставала, обстрелы сменились атаками дронов.

А лики Петра и Павла, со следами огня и шрамами от осколков, продолжали глядеть все так же твердо и сурово.

Храм мы, разумеется, восстановим, но не прямо сегодня. А чудом уцелевшие образа нужно спасти уже сейчас. Наша команда получила одобрение и поддержку на всех уровнях. На всех, понимаете?

И в 2025 мы двинулись к храму, от которого в 2022 уходили к Дачному. Почти три года Петр и Павел смотрели на проходящих мимо святых стен наших воинов – и безмолвно благословляли их, как когда-то Святой Сергий благословлял воинов Дмитрия Донского. И у каждого сжималось сердце: что если один из дронов все же сумеет исполнить свою чудовищную задачу?

Наша команда, в общем, представляла, что нужно сделать технически: выпилить кусок стены с драгоценной фреской, погрузить на машину, вывезти в безопасное место, потом доставить в Москву, где ждали реставраторы.

Вырезать, погрузить, вывезти – звучит не очень сложно. Вот только в любой момент наши действия могли срисовать с дрона и ударить, уничтожая шанс на спасение святых ликов.

Но – глаза боятся, руки делают. После длинного переговорного дня — где взять оборудование, машину, кран для погрузки? кто поможет? кто за что отвечает? — я провалился в сон, как в пропасть. Завтра предстоял тяжелый день. Справимся ли? Вдруг стена, когда мы станем вырезать ее часть, рухнет, рассыпаясь на обломки, дробя, уничтожая фрески?

Проснулся как от удара. Там, в сонных глубинах надо мной прозвучал голос, тот самый, что я слышал, когда покидал территорию Храма:

— Не надо пилить стену! Образа закреплены на штифтах, достаточно перепилить их, и обе фрески можно будет легко снять.

И наутро мы сели еще раз пересматривать сделанное возле храма видео: медленно, останавливая то один, то другой кадр. И – разглядели! Разглядели те самые штифты, что крепили фрески к основной стене!

Кто-то скажет, что мы и раньше это видели, просто не осознавали это. А во сне оно превратилось в тот самый голос, что подсказал решение. Может, и так. В некотором смысле. Потому что решение пришло очень уж вовремя. Мне думается, что мозгу для прозрения требовался некий толчок. И небеса – а как иначе? – дали этот знак.

Остальное, по-прежнему опасное, но после такого явного благоволения небес уже не столь пугающее, было делом техники. Мы сняли фрески. 

А когда снимали, сверху на мой рукав опустилось маленькое белое перышко. Наверное, его уронила пролетавшая в невозможной выси какая-то птица.

Фрески со всей мыслимой и немыслимой осторожностью, со всем благоговением доставили в Московский музей Победы на Поклонной горе, в руки опытнейших реставраторов. Потом их вернут в Никольский храм. В возрожденный, восстановленный, прошедший через ад – и выживший. Смертию смерть поправ.

И Попасная перестанет быть городом-призраком. Восстанет из руин и пепла. Поглядите, с какой скоростью возрождается Мариуполь. Планы восстановления Попасной уже разработаны. В отстроенные жилые кварталы вернутся люди, вернется жизнь. Откроют свои двери школы, примут первых посетителей новые современные поликлиники, и над детскими площадками – они тоже появятся, и много! – будет звучать не гул канонады, а лучшая в мире музыка – детский смех.

А еще в этом городе обязательно будут скверы и парки. И Дома культуры, и Дома детского творчества. Воспитатели и учителя станут рассказывать своим маленьким подопечным сказки, и в них обязательно будет хороший конец. В библиотеках появятся читатели, и, может, кто-нибудь когда-нибудь тоже напишет историю — историю о любви со счастливым концом. Обязательно со счастливым, ведь в этом возрожденном городе иных просто не сможет быть.

И поплывут над крышами и кронами деревьев голоса колоколов. И вековой храм вновь откроет свои двери, а ставший военным священником протоиерей Иоанн снова принесёт бескровную жертву и будет раздавать Тело и Кровь Христову своим прихожанам, среди которых, наверняка, будут те, кто уезжал из Попасной по «дороге жизни», те, кто слышал, как я читаю свой рассказ, найденный когда-то священником-узником в библиотеке Дома культуры. Дома, который нацисты пытались сделать домом смерти.

Те, кто пытался убить этот Храм, зовут себя воинами света. Но – по делам их познаете их.

Они расстреливали безмолвные лики, метя в глаза, что смотрели с немым укором на тех, кто был создан по образу и подобию Божьему. Был создан, но потерял и образ, и подобие, обратившись в грязных свиней с НАТОвскими автоматами. То, что в них еще оставалось от живой человеческой души, от совести, от тихого голоса Бога, жгло их. Насквозь пронзали взгляды кроткого Христа, скорбящей Богоматери, бесчисленных святых. И они стреляли, жгли, взрывали, чтобы погасить эти глаза – глаза, что глядят прямо в душу. В то, что от нее еще осталось.

Они взрывают храмы и памятники, оскверняют кладбища, отрекаются от предков, сжигают библиотеки и школы, продают старинные иконы и книги – а если не удастся, просто уничтожают.

Они – армия тьмы, чумы и смерти, воинство дьявола, бесы смердящие.

И с этими силами сражается в СВО русская армия. Многонациональная, многоконфессиональная. Во многих частях есть свои храмы и священники есть. Православные, мусульманские, буддистские. И сражаться им нередко приходится плечом к плечу с теми, кого наставляют на путь веры. И награды боевые носят с почтением и гордостью. А после, когда откладывают оружие, идут спасать и поддерживать. Врачевать души.

И благословляют воинов, идущих на битву с самой смертью. Благословляют на тяжелую, но такую необходимую работу.

“Ангел — тот, кто видел самый тёмный мрак, но всё равно продолжает нести с собой Свет. В каждом из людей зреет искорка веры, добра и любви, но не всякий готов выпустить её наружу”…

— Что ты делаешь? – спросил я каменотеса.

— Я строю храм, — улыбнулся тот, расправляя усталые плечи.

И Никольский храм вновь восстанет. И лики апостолов Петра и Павла вернутся в возрожденный собор – на свое место. Святое место.

Послесловие: эта повесть написана на основе реальных событий, но не полностью им соответствует. Мне хотелось охватить много тем, связанных не только с Попасной и Никольским храмом, но и со множеством других городков и храмов Донбасса. Поэтому не надо говорить, что на самом деле всё было не так.

Если подойти вплотную к картине великого художника, можно увидеть холст, покрытый мазками краски. Но если отойти подальше, то эти мазки превращаются в прекрасное полотно. Я хотел создать картину того, что происходило и происходит сегодня на Донбассе.

У всех моих героев есть реальные прототипы, все события происходили в действительности – в разных местах на огромной территории Спецоперации. Художественная книга позволяет собрать это воедино, чтобы показать читателям всю полноту происходящего.

Но главное то, что есть Никольский храм, который, я уверен, возродится вместе с самой Попасной; есть чудесные образа, пережившие ужасную десятилетнюю войну и почти пять лет находившиеся под угрозой уничтожения. Есть дети, которых спасает Россия потому, что для нашей Родины, для нашего народа нет чужих детей и ценна любая маленькая жизнь.

И есть герои – солдаты российской армии, бойцы «Вагнера», ополченцы – те, кто своей кровью, своими жизнями прокладывают путь к Победе.

И есть Бог, Который с нами. Потому, что наш враг несёт смерть и разрушение, а мы несём спасение и жизнь!

[1] Здесь и далее – позывные бойцов изменены;

[2] ДРГ – диверсионно-разведывательная группа; на практике ДРГ Украины – хорошо организованная и оснащённая шайка головорезов, призванных приводить в ужас мирное население в тылу и (если повезёт) наносить удары по нашим коммуникациям, совершать диверсии и т.п.;

[3] «Рапира» 2А19 (МТ-12) – 100-мм противотанковая пушка особой мощности. Способна пробивать лобовую броню практически любого современного танка, даже оборудованную активной защитой. Аналогов в странах НАТО не имеет, но некоторое количество таких орудий попало в руки националистов бывших республик СССР. К настоящему моменту большая часть таких орудий была передана ВСУ и уничтожена в ходе СВО. В Российской армии продолжает оставаться на вооружении и совершенствоваться;

[4] ГСВГ – Группа Советских Войск в Германии, армейская группа, дислоцировавшаяся в ГДР (Германской Демократической Республике) по просьбе правительства этой страны для обеспечения её безопасности от возможного захвата ФРГ (Федеративной Республикой Германия). После аннексии ГДР ФРГ в 1991 году была выведена на территорию России;

[5] АИР – артиллерийская инструментальная разведка; предназначена для точной засечки вражеских огневых средств. Точность современных средств АИР достаточно большая, чтобы поразить стоящую между домами гаубицу, не причинив вреда окружающим зданиям, но применяемые артиллерией средства маскировки порой не дают возможности поражать огневые средства противника с гарантией того, что мирные объекты по соседству не будут повреждены. В этих случаях от прямого воздействия на артиллерию противника приходится воздерживаться, чем беззастенчиво пользуются солдаты ВСУ;

[6] Мокряк – ироническое наименование кадров ВМС Украины, включая морпехов. Игра слов с отсылкой к существительному «моряк», прилагательному «мокрый» и командиру экипажа одного из бронекатеров ВМС Украины, пытавшихся прорваться через Керченский пролив к Мариуполю. При появлении российских пограничных катеров бронекатер нацистов сдался в плен;

[7] Михаил Денисенко, именующий себя патриарх Филарет – бывший митрополит Киевский и Галицкий. Претендовал на место Патриарха Московского, но уступил первенство патриарху Алексию II. Из обиды на РПЦ организовал на Украине раскол, но не преуспел – его «Киевский Патриархат» так и остался маргинальной организацией с крайне малым числом последователей;

[8] Факты, приведённые Шатуном, не точно соответствуют историческим событиям, но Сирко – действительно реальная историческая фигура и на самом деле был пророссийски ориентированным, хотя и не без нюансов;

[9] Бэка (БК) – боекомплект;